Екатерина Великая полностью

«Я слишком боюсь уловок и предательства со стороны почти каждого тут, чтобы не просить вас на коленях быть необычайно осторожными, когда приедет Понятовский. Не могу избавиться от мысли, что канцлер намерен держать вас в собственных руках, что он никому не позволит разделить с ним вашего благоволения…

Поэтому, месье, будьте очень осторожны во время разговора с Понятовским, и кроме всего прочего, встречайтесь с ним только в его доме или в доме третьей стороны, но никогда в вашем собственном. Если вы выйдете вечером и будете узнаны, это вызовет толки и создаст подозрения. Но если его поймают при входе в ваш дом, игра будет окончена, а его судьба безвозвратно испорчена»^{216}.

Наконец 2 декабря Понятовский отправился в Россию. И действительно имела место попытка устроить на его пути засаду, но, предупрежденный вовремя, он смог избежать встречи с теми, кто хотел его захватить. 21 декабря Екатерина в нетерпении написала: «Я, конечно, жду встречи с ним, он, говорят, уже в Риге»^{217}. 24-го новый посланник прибыл. 28-го она наконец встречается с ним и докладывает, что он был «необыкновенно хорош»^{218}.

Первой миссией Понятовского в Санкт-Петербурге было достичь договоренности о русской военной помощи Августу III против Пруссии. Это ставило его в политически странные отношения с его другом сэром Чарльзом, так как Англия была неформальным союзником Пруссии со времени подписания в январе 1756 года Вестминстерской Конвенции. Соответственно, ему приходилось сохранять видимость дистанции с послом, хотя мужчины общались через Екатерину и иногда даже лично. В последний день 1756 года Понятовский имел у императрицы аудиенцию, на которой произнес яркую речь о прусской «гидре». Но остальные дипломаты считали его двойным агентом на службе у Англии.

Россия официально вступила в войну в январе 1757 года, примкнув к франко-австро-саксонскому альянсу против Пруссии. Это сделало положение сэра Чарльза еще более трудновыносимым, и он покинул Санкт-Петербург, ища передышки в деревне. 22 марта Екатерина написала ему, чтобы предупредить об издании секретного приказа вскрывать все письма иностранных посланников и о том, что приказ в особенности касался его. Она также сообщила, что каждый день в течение трех часов изучает английский язык (она так и не научилась ни говорить по-английски, ни понимать, ни хорошо читать). Сэр Чарльз подтвердил, что будет настороже, хотя считал, что его почта и так постоянно вскрывалась — во всяком случае, весь последний год. Он также интересовался, не беременна ли Екатерина: «Желаю всем сердцем, месье, чтобы у вашего сына появился брат»^{219}. Ее ответ был отправлен на следующий день: «Я в отличном состоянии и надеюсь! Посылаю вам это сообщение, потому что вы желаете мне добра»^{220}.

В начале весны великие князь и княгиня переехали в привычный Ораниенбаум. В апреле (двадцать первого ей исполнилось двадцать восемь лет) она написала сэру Чарльзу, попросив того похвалить в разговоре с великим князем ее человеческие качества: «посоветовать ему, как настоящий и искренний друг, следовать полезному совету прекрасной головы [то есть ее собственной]»^{221}. В этот год в Ораниенбауме она проводила время, планируя и засаживая свой сад, гуляя, катаясь верхом, выезжая одна в легком экипаже и читая, пока великий князь занимался голштинскими войсками и устраивал вечера и маскарады. В мае Екатерина попросила сэра Чарльза устроить ей еще один секретный заем. Она использовала часть денег, чтобы организовать 17 июля праздник в масках и концерт в своем саду с целью улучшить плохое настроение великого князя (к этому времени она была уже примерно на пятом месяце беременности). Это было тщательно продуманное мероприятие. Вот как описывает его Екатерина: