Зимою Екатерина очаровывает свое окружение в Петербурге, являя собою достоинства женщины – хранительницы очага. Лето она проводит в Царском Селе. Одевается просто, волосы не пудрит, рано утром прогуливается с собачками по росистому парку. В руках – дощечка, бумага и карандаш, чтобы записывать мысли. Принимает людей на воздухе, под деревом, в беседке или на балконе дворца. Среди особо ценимых ею сотрудников отличается молодой агроном и экономист Жан Жак Сьевер, которого Екатерине представили во время ее визита в Курляндию. Она назначила его губернатором Новгорода. Против воли своего окружения, назначает генеральным прокурором (высший административный пост в империи) тридцатичетырехлетнего князя Александра Вяземского. Генеральный прокурор председательствует в Сенате, курирует финансы, внутренние дела и правосудие. Он выступает от имени Ее величества, это ближайший ее помощник. К указу, где устанавливаются его функции, Екатерина прилагает письмо с разъяснением политических концепций государыни: «Российская империя есть столь обширна, что, кроме самодержавного государя, всякая другая форма правления вредна ей, ибо все прочее медлительнее в исполнениях и многое множество страстей разных в себе имеет, которые все к раздроблению власти и силы влекут…» Как указывается далее, то, что хорошо для других стран, не обязательно хорошо для России и «везде внутренние распоряжения на нравах нации основываются». К тому же инертность русских властей, которые «думать еще иные и ныне прямо не смеют», подтверждает лишний раз необходимость твердой центральной власти. Зато провинции, населенные нерусскими народностями, имеют право, по ее мнению, на особый статус. «Малая Россия, Лифляндия и Финляндия, – пишет она, – суть провинции, которые правятся конфирмованными им привилегиями; нарушить оные отрешением всех вдруг весьма непристойно б было, однако ж и называть их чужестранными и обходиться с ними на таком же основании есть больше, нежели ошибка, а можно назвать с достоверностью глупостию. Сии провинции… надлежит легчайшими способами привести к тому, чтоб они обрусели и перестали бы глядеть, как волки в лесу».
Императрица великолепно информирует нового генерального прокурора о себе самой: «Вам должно знать, с кем вы дело иметь будете. Ежедневные случаи вас будут ко мне приводить, вы во мне найдете, что я иных видов не имею, как наивысшее благополучие и славу отечества, и иного не желаю, как благоденствия моих подданных, какого бы звания они ни были. Мои мысли все к тому лишь только стремятся, чтоб как извнутрь, так и вне государства сохранить тишину, удовольствие и покой… Я весьма люблю правду, и вы можете ее говорить, не боясь ничего, и спорить против меня без всякого опасения, лишь бы только то благо произвело в деле… Еще к тому прибавлю, что я ласкательства от вас не требую, но единственно чистосердечного обхождения и твердости в делах».
Такие принципы сотрудничества первого министра и его государыни настолько возвышенны, что о них немедленно была информирована вся Европа. Скоро Екатерине предоставляется еще один случай поразить воображение интеллектуалов. Узнав от князя Голицына, своего посла во Франции, что Дидро из-за стесненных денежных обстоятельств хочет продать свою библиотеку за пятнадцать тысяч ливров, она предлагает цену в шестнадцать тысяч и в качестве условия добавляет, что все эти ценные книги не покинут дома знаменитого писателя до конца его дней: «Было бы жестоко лишить ученого его книг». Так Дидро становится, не выходя из дома, хранителем библиотеки царицы и будет получать, кроме того, жалованье: тысячу ливров в год. А чтобы никаких задержек не произошло, жалованье это будет выплачено за пятьдесят лет вперед. Ошеломленный, Дидро пишет своей благодетельнице:
«О великая государыня, я простираюсь у ног ваших, протягиваю к вам руки свои и хотел бы высказаться, но душа замирает, голова кружится, мысли путаются, я расстроган, как ребенок, и истинные выражения переполняющего меня чувства тают на губах моих… О Екатерина! Поверьте, что ваше правление не менее могуче в Париже, чем в Петербурге!»
«Дидро, Д'Аламбер и я, все втроем воздвигаем алтарь в вашу честь», – сообщает императрице Вольтер. И далее: «Кто бы мог вообразить 50 лет тому назад, что придет время, когда скифы будут так благородно вознаграждать в Париже добродетель, знание, философию, с которыми так недостойно поступают у нас?»
А вот мнение Гримма: «Тридцать лет трудов не смогли принести Дидро малейшего признания. Императрица России пожелала, в данном случае, оплатить долг вместо Франции».