Одно за другим приходят Екатерине письма, подтверждающие, что она удачно вложила деньги. Даже те, кто полагал, что Россия – отсталая страна, засыпанная снегом, где по улицам бродят волки, начинают подумывать, что там, по-видимому, находится источник света, ума и великодушия. Дидро бьет в барабаны, прославляя благодетельницу. Дом его превращается в агентство по найму специалистов. Писатели, ученые, художники, ремесленники, архитекторы, инженеры – все хотят узнать от него побольше и просят помочь в устройстве в Санкт-Петербурге. Он их отправляет к князю Голицыну, к Бецкому. Екатерина упивается триумфом. Благодаря этой акции, стоившей ей не так уж много, она стала, по выражению Вольтера, «благодетельницей Европы». Прошло всего три года после коронации, а она уже правит не только миллионами русских, но и всеми мыслителями за границей. Покровительница литературы и искусств, своего рода светская мадонна, раздающая рубли. Матушка-меценатша из Санкт-Петербурга. Она не признает границы, а признает лишь таланты.
Осознав этот скачок престижа, Екатерина хочет еще больше утвердиться как философ. Однажды, отведав картофель, к великому смятению участников обеда, она заявляет, что эта «пища индейцев» очень вкусна, и велит Сиверсу развернуть выращивание клубней. Потом придется охранять поля вооруженными сторожами, чтобы суеверные крестьяне не уничтожили «дьявольскую траву».
Есть и другие подданные, ее беспокоящие: раскольники, или староверы. Церковь преследует их как еретиков, и они решили предать себя огню на костре, чтобы не попасть во власть дьявола. Перепуганная царица устами Сиверса объявляет, что лично берет под защиту раскольников. Но им очень нравятся коллективные самоубийства. Они продолжают заниматься самосожжением, если не для того, чтобы избежать суда, то для ускоренного перехода в царство Божье. Сиверсу приходится задействовать войска, чтобы помешать таким жертвоприношениям. Издается указ, разрешающий раскольникам жить согласно их вере. Никакой благодарности к императрице они не испытывают. Облегчив им отправление обрядов, она, по их мнению, уменьшила их пафосное мученичество. Некоторые уезжают в Турцию, где им по крайней мере гарантированы мучения, соответствующие их стремлениям. Путь к небесам должен быть выстрадан. Терпимость, размягчающая души, – дьявольская ловушка. Эта сугубо русская концепция искупления через боль удивляет Екатерину. Ей кажется, что недоверие раскольников к земному счастью разделяют массы темного и фаталистически настроенного народа. А может быть, и крепостные втайне боятся освобождения, то есть перехода из состояния безответных рабов в положение людей, осознающих их права и обязанности? Быть может, либеральные идеи, столь элегантно обсуждаемые в парижских салонах, непригодны для темного царства скифов? С величайшей осторожностью подходит императрица к делу всей жизни, как она называет свой «Наказ о выработке Уложения законов».
Россия все еще живет по старому, сложному и строжайшему кодексу, изданному в 1649 году царем Алексеем Михайловичем, под названием «Уложение». Поправки, внесенные Петром Великим, Екатериной I, Петром II и Анной Ивановной, не намного разъяснили законодательство. Этот устаревший документ необходимо очистить от пыли веков и модернизировать. И Екатерина втайне берется за этот титанический труд. Только Григорий Орлов и Панин могут изредка читать по страничке ее рукопись. Они в восхищении. Панин восклицает: «Эти неоспоримые истины сокрушат все стены!» Взявшись за перо, Екатерина чувствует, что путь ей указывают два маяка: Вольтер и Монтескье. Она пишет Д'Аламберу: «Для пользы моей империи ограбила я господина Монтескье, его не называя. Надеюсь, что, если он видит меня с того света, он простит мне сей плагиат во благо двадцати миллионов людей. Он слишком любил человечество, чтобы обидеться на меня. Книга его – мой молитвослов».
А Фридриху II пишет: «Я действовала, как ворона, рядящаяся в павлиньи перья».