12(23) мая 1775 года корабль прибывает в Кронштадт, и Тараканову бросают в каземат Петропавловской крепости. Вести допрос поручено фельдмаршалу князю Голицыну. Судя по первому его докладу, пленница хороша собой и похожа на итальянку, говорит по-французски и по-немецки, по-русски ни слова не знает. Говорит, что ей двадцать три года, зовут Елизаветой. После долгих непрерывных допросов признается, что не знает, кто ее родители, кто она по национальности и где родилась. Заявляет, что жила в Багдаде, потом – в Исфагани, противоречит сама себе и пишет, наконец, письмо Екатерине, где обещает ей «огромные выгоды», если прекратят «все интриги против нее». Подписано письмо именем «Элизабет». «Какая нахальная сволочь!» – восклицает Екатерина, прочитав записку. Врачи находят у нее чахотку в тяжелой форме, болезненное истощение Таракановой быстро прогрессирует. Строгий режим заключения, под постоянным наблюдением днем и ночью, холод, пронизывающий до костей, частые перерывы в получении пищи – все это заставило узницу еще раз написать императрице с мольбой простить ее, если она оскорбила ее, и освободить из застенка, где «сама природа содрогается от ее состояния». Екатерина непоколебима. В обычное время она способна на милосердие и даже нежность, но когда этого требует государственный интерес, она может стать жестокой и непреклонной. Как будто облачается в железную броню, становится как статуя каменная. Человеческие чувства ей сейчас недоступны. Она считает, что в политике снисходительность рано или поздно оборачивается против того, кто ей поддался. Тараканова вступила в игру. И проиграла. Пусть платит. Екатерина не только не выпускает узницу, но и не смягчает ее участь. Проходят недели. Никто больше не вспоминает о той, что заживо погребена в Петропавловской крепости. И вот 4 декабря 1775 года она умирает, но не в результате наводнения, как утверждали некоторые, а от туберкулеза легких, истощенная и харкающая кровью, в ледяном и темном каземате.[100]
Итак, «отвратительный бунтарь», выдававший себя за Петра III, уничтожен, доведена до могилы «полоумная», называвшая себя Елизаветой II, но через год после ее смерти арестовывают третьего самозванца, выдающего себя за национального героя Пугачева, вернувшегося с того света на землю.[101] Екатерина в растерянности. Что за удивительная страна эта Россия! Легенды в ней то и дело становятся реальной силой. Тому, кто правит этим народом с иррациональным мышлением, приходится бороться то с живыми людьми, то с привидениями.
Поглощенная политическими заботами, Екатерина мечтает иметь рядом мужчину, чья любовь и мужество помогли бы ей выстоять в трудном деле. Красавец Васильчиков с головой, «набитой соломой», никак для этого не годится. Улыбающееся согласие со всем, грациозная послушность и мелкотравчатость этого любовника представляются ей недостойными ее великого предназначения. Говорить с ним она не может ни о чем, в его присутствии одинока, как ни с кем другим, и в их приевшихся ночных забавах душа не участвует. Словом, он ей быстро надоедает, и она не может ему простить те привилегии, которыми сама же и одарила, по своей слабости. Все чаще думает она о Потемкине, таком забавном, вместе с тем твердом и мужественном, храбро сражающемся под стенами Силистрии. Она держит его в своем резерве уже давно. Несколько раз посылала ему через секретаря записочки с выражением симпатии. И вот 4 декабря 1773 года пишет ему собственноручно: «Господин генерал-лейтенант, Вам, конечно, некогда читать мои письма: Вы очень заняты созерцанием Силистрии, и хотя я до сих пор не знаю, была ли успешной Ваша бомбардировка, все же уверена, что все Ваши усилия объясняются горячим желанием потрудиться для меня лично и вообще ради любимого отечества, служить которому Вы так хотите. Но поскольку я желаю сохранить людей усердных, смелых, умных и образованных, прошу не терять напрасно время для выяснения вопроса: зачем все это писано. Могу ответить: для подтверждения моего к Вам отношения, ибо я по-прежнему Ваша, благожелательно к Вам настроенная, Екатерина».
Это едва замаскированное объяснение в любви преисполняет Потемкина радостным нетерпением. Ведь он когда-то подумывал о монашеской келье, отчаявшись познать фавор императрицы, где нераздельно царил Григорий Орлов. Тогда он писал: «О Боже, что за мука любить и не сметь сказать об этом, любить ту, что не может стать моей. Жестокое небо, зачем создало Ты ее такой прекрасной и такой великой? Почему могу любить я одну ее и только ее?» И вот «недоступная» зовет его к себе нежным голосом, перекрывающим, однако, грохот баталии. В январе 1774 года он испрашивает отпуск и мчится ко двору.