Она возвращалась в свою конторку, унося в сердце его далекий голос, измененный расстоянием и посторонними шумами.
Потом Леднев приезжал. Они снова виделись каждый вечер, снова уезжали на песчаный берег Волги.
Они возвращались на заре и медленно шли по пустынным улицам, пересекая гигантские тени, которые отбрасывали на мостовые спящие громады зданий.
Когда они переходили мост через Оку, утренний туман еще сливал воедино небо и воду. Суда на рейде казались громадными черными спящими рыбами. Причалы были освещены тусклым молочным светом.
Огоньки на кранах описывали короткие правильные дуги. Слышался лязг, скрежет, пыхтение паровозов. Катя и Леднев стояли на мосту, прислушиваясь к могучим утренним вздохам громадного порта.
Они любили заходить по дороге на базар, пустой в этот ранний час, с закругленными следами метлы на неровном, потрескавшемся и вспученном асфальте. Первые продавцы с полусонной озабоченностью раскладывали на деревянных прилавках пирамидки помидоров, гремели бидонами с молоком. Катя и Леднев ели желтоватый варенец, еще холодный, только вынутый из погреба.
Облокотившись о прилавок, хрустя огурцом и прихлебывая варенец из граненого стакана, Леднев говорил продавцу:
— Плохой ты купец, милый человек. Ни ложки, ни соли, ни сахару — не заботишься ты о покупателе.
Веселый, задорный, благодушный, он изображал из себя какого-нибудь районного заготовителя, говоруна и балагура, который приехал в область ранним утренним поездом, из экономии ест на базаре простоквашу, чтобы вечером в ресторане прокутить все свои командировочные и уж там-то покуражиться.
Но продавец, истинный потомок нижегородских торгашей, понимал, с кем имеет дело, и, изогнувшись в краснорядском поклоне, отвечал:
— С полным бы удовольствием, гражданин начальник. Только нет у нас таких правов, чтобы соль и сахар держать, другой патент.
В эти часы они отрешались от всего: от дел, забот, прошлого, от своего возраста — чувствовали себя студентами, которым удалось удачно позавтракать, а что будет дальше, покажет время.
Они мало говорили о делах служебных, но в главном Леднев ее по-прежнему поддерживал: вагонами и судами Катин участок обеспечивался в первую очередь. Эффект могла дать только скоростная работа во всех портах, на всех участках, а не только на ее одном, а это, по утверждению Леднева, было сейчас невозможно.
— Самый разгар навигации, — говорил он, — план горит. Разве можем мы на ходу перестраиваться? Подготовимся на зиму и махнем сразу по всему пароходству. А пока накапливаем опыт — этим ты и занимаешься.
Когда работаешь с любимым человеком, разногласия неизбежны. Может быть, Леднев и прав. Конечно, тяжело видеть, что твои бесспорные достижения не дают того, что могли бы дать. Но, может быть, они, как утверждает Леднев, пригодятся в будущем году. Значит, надо двигать дело дальше. В середине лета Катя встала перед новой задачей, может быть, еще более сложной, чем та, которую они уже решили.
Участок грузил теплоход за тридцать шесть часов — прекрасный результат. Если бы убыстрить работу кранов, поворачивать стрелу не за две минуты, как сейчас, а хотя бы за полторы минуты, то теплоход можно грузить за двадцать четыре часа. Это будет великолепное, еще никем не достигнутое время.
Она поделилась своими соображениями с Николаем Ермаковым, лучшим крановщиком участка.
Выслушав Катю, Николай пожал плечами:
— Я и делаю оборот стрелы за полторы минуты.
— Вы — да! А в среднем по участку две, а то и три.
— Пусть подтягиваются.
— Нужно и о других подумать, Николай Федорович.
Он угрюмо пробормотал:
— Дай бог со своими управиться.
— Вы недовольны своей бригадой?
— Ошуркова уважаемая, — раздраженно ответил Николай, — не хочет у меня работать, по другим кранам бегает.
Катя поморщилась.
— Не о Дусе Ошурковой сейчас речь. С ней решить вопрос проще всего. А вот насчет кранов как?
— Не знаю… Какие рекорды есть, их еще никто не перекрывал.
— Вы имеете в виду свои рекорды?
— И свои.
Катя встала, прошлась по комнате. Николай сидел не оборачиваясь. Катя видела его могучие плечи, распиравшие майку, бритый, загорелый затылок. Громоздкий, неподвижный, упрямый, он казался олицетворением рутины, которую она пыталась преодолеть. А это лучший крановщик порта!
Катя уселась за стол, сухо сказала!
— Я уважаю ваши достижения, Николай Федорович, но они, конечно, не предел. Советую вам об этом подумать. Иначе об этом подумают другие крановщики.
Николай снова усмехнулся.
— Пожалуйста, не возражаю. Только я вам вот что хотел сказать, Екатерина Ивановна, вернее, посоветовать хотел. Добились вы порядка — держитесь за него. Грузим за тридцать шесть часов — слава богу! Ни у кого такого нет. А почему? Потому что подготовились. А будете вы сейчас на ходу все ломать, так не только двадцати четырех часов не добьетесь, но и тридцать шесть часов потеряете. Опять теплоходы будут неделями стоять. Верьте моему слову.
