Поручик задумался. Солнце стояло высоко, значит, сейчас чуть больше полудня, можно успеть заскочить в соседнее имение, а потом догнать обоз по дороге.
– Может, съездим в Ратманово? – предложил Щеглов барону.
Тальзит с сомнением окинул взглядом вытянувшийся поперёк двора обоз. Ещё с десяток подвод стояли под погрузкой. Барон в нерешительности потёр лоб. Было видно, что он хочет поехать со Щегловым, но боится за дело. Наконец Тальзит сделал выбор:
– Нет, голубчик, поезжайте один. Не рискну на мужиков погрузку оставить. Ну а потом я сам с обозом поеду, не шутка ведь – для армии зерно везём.
– Тогда я вас догоню, – пообещал поручик и направился к своей двуколке. Он больше не ездил с кучером на казённых лошадях, а обходился лёгкой повозкой, запряжённой крупным орловским рысаком.
– Удачи, – пожелал Тальзит, и Щеглов мысленно согласился, что удача ему точно не помешает, уж больно странные дела творились в Ратманове.
Ратманово поразило Щеглова. Сияющая на полуденном солнце мраморная колоннада дворца, огромный парк в золоте осенней листвы, каскад сбегающих к реке фонтанов. Вот где величие дружило с уточённой простотой, а княжеская корона казалась веночком из ромашек.
«Да! Здесь есть за что побороться, – оценил увиденное Щеглов. – Неужели всё отошло князю Василию?»
Поручик пожалел, что не спросил Тальзита о сути завещания отца и бабушки княжон Черкасских. Неужели любившие этих девушек взрослые люди не позаботились об их судьбе? Это казалось маловероятным. Тогда почему все с такой уверенностью говорят, что наследство досталось дяде покойного князя Алексея? Надо бы разобраться. И с чего это вдруг сбежал управляющий?
Двуколка Щеглова подкатила к крыльцу. Навстречу никто не вышел. Поручик аккуратно перенёс вес на здоровую ногу и спрыгнул на мраморные ступени. Желающих взять у него поводья по-прежнему не наблюдалось. Пришлось Щеглову привязать коня к перилам балюстрады.
«Тем лучше, – вдруг сообразил поручик, – пройдусь по дому без надзирателей».
Но не тут-то было – как только Щеглов вошёл в полутёмный вестибюль, навстречу ему двинулась согбенная фигура худого старика в чёрном.
– Чего изволите, сударь? – осведомился древний страж, стараясь загородить проход в глубь вестибюля своим тщедушным телом.
Щеглов, уважавший мужество в любых, даже в комичных, проявлениях, заглушил желание просто отодвинуть с дороги эти узкие плечики и согнутую спину. Поручик остановился и сообщил:
– Я приехал по поручению генерал-губернатора. Мне нужны хозяева.
– Никого нет…
– Тогда мне нужен управляющий!
– Он уволился, – сообщил старик, опустив глаза, и Щеглов понял, что всё этот хитрец знает. Ну, а раз так, придётся ему рассказать правду.
– Тогда кто же ведает делами в имении? – строго спросил Щеглов.
– Я, – признался старик. – Меня Иваном Фёдоровичем зовут. Я здесь дворецким служу уже почитай сорок лет, а теперь вот пришлось и остальным хозяйством заняться.
– Дело у меня, Иван Фёдорович, государственной важности, для всех помещиков этой губернии обязательное. Хлеб мы закупаем для армии. На Ратманово казна тоже рассчитывала.
Старик растерялся, и сейчас по его лицу можно было прочесть все мысли. Сначала дворецкий испугался, но потом вдруг задумался, а там и вовсе улыбнулся.
– Да как же, сударь, понятное дело, что для армии вся губерния старается. Мы тоже к утру обоз соберем, не хуже других. Только расчёт за хозяйское зерно мне у вас получать или в городе?
Такой интерес к оплате вряд ли означал рвение в услужении новому хозяину, но старик не походил на мошенника. Скорее всего, дворецкий был именно тем, кем казался, – преданным слугой благородного семейства. Так о ком же старик так беспокоился? Не о княжнах ли? Догадку следовало проверить, и Щеглов принялся блефовать:
– Деньги я передам вам в городе, как только пересчитаю подводы. Конечно, мы покупаем зерно дёшево, но все знают почему и не жалуются. – Поручик, как будто в раздумье, сделал паузу и заявил: – Но я куплю у вас зерно лишь в том случае, если буду уверен, что деньги попадут в руки графини Апраксиной и княжон. Вы сами отвезёте им оплату?
– Конечно, – с ходу подтвердил Иван Фёдорович, а потом побледнел как полотно, и принялся выкручиваться: – Я передам, как только они дадут о себе знать.
Но его лепет уже ничего не значил. Щеглов убедился в своей правоте и вцепился в дворецкого мёртвой хваткой:
– Признавайтесь, что случилось с княжнами и старой графиней!
– Христом Богом молю, барин, не спрашивайте, – взмолился старик. – Я клятву дал. Вы уж лучше к батюшке нашему, в церковь пройдите. Сразу за парком храм и увидите. Батюшка сейчас там. Если он решит, что это правильно, то всё вам расскажет, а если нет, не обессудьте…
Лицо дворецкого выражало ту крайнюю степень стойкости, при которой настаивать бесполезно. Щеглов объявил Ивану Фёдоровичу закупочную цену за зерно и велел собирать обоз.
– На семена не забудете оставить? – уточнил поручик, не желая стать причиной несчастья в этом прекрасном поместье. Вдруг старик так ненавидит нового хозяина, что готов загубить всё подчистую?
