То немногое свободное время, какое мне удавалось выкроить, я проводила в обществе престарелой женщины родом с Восточного взгорья. Релла была невысокой и едва доставала мне до плеча, однако в силе мне почти не уступала. Сложена она была крепко и с большинством дел справлялась очень хорошо; но она не могла скрыть своего горба на спине, из-за которого многие ее чурались. Я же его едва замечала, ибо для меня она была окном в мир, который я сама для себя еще не открыла. Выговор ее казался мне странным: она употребляла в своей речи такие слова, которых я в жизни не слышала, раньше я никогда не встречала жителей Восточного горного королевства. По моей просьбе она рассказала мне о своей родине, и каждое ее слово было для меня что золото, а она была благодарна за то внимание, с которым я ее слушала. Она взялась заботиться обо мне — по-своему, грубовато и без лишней изысканности. Я радовалась тому, что теперь мне всегда было с кем поговорить, пусть даже я находила Реллу немножко чудаковатой.
Первая неделя плавания восстанавливается в моей памяти довольно расплывчато, но это и к лучшему. Обрывки воспоминаний заключают в себе отвратительно приготовленную еду, тошнотворные запахи и каторжный труд, с каким я раньше никогда не сталкивалась. Работы всегда было чересчур много: мы беспрестанно мыли корабль, ухаживали за скотом и, кроме того, весьма поднаторели в корабельной выучке, так что могли теперь едва ли не с закрытыми глазами выполнять любые команды. Содержать корабль в порядке было не так просто, как могло бы показаться вначале, но я была довольна тем, что приобретаю при этом немалый опыт. Дни с каждым разом становились все холоднее, и какова бы ни была причина, по которой судно ни на миг не сбавляло хода, я была ей благодарна.
Чем дальше плыли мы на северо-запад, тем хуже становилась погода.
К концу первой недели даже самые безнадежные из нас более или менее приноровились к морской качке, а те, кто более всех был подвержен морской болезни, оклемались. Прочие прониклись морем настолько, словно были рождены для этого. Я больше причисляла себя ко вторым, нежели к первым, и слава Владычице, что у меня не обнаружилось морской болезни; однако я долгое время не могла научиться держать равновесие при ходьбе по качающейся палубе корабля, казавшегося мне живым существом. Поначалу я каждый раз всячески пыталась сопротивляться качке, но это мало помогало. Когда же я стала представлять, будто подо мной норовистая лошадь, у меня, кажется, стало получаться немного лучше, но стоило погоде ухудшиться, как мне часто не оставалось ничего другого, как попросту замирать на месте, стоя в полный рост.
Однажды утром я заметила нашего капитана, который прошел мимо меня, намереваясь произвести какие-то вычисления при помощи своих таинственных приборов, и тут вдруг я услышала его мысли, обращенные к бурям, — так, словно он громко прокричал их вслух.
Тогда-то мне впервые сделалось по-настоящему страшно.
В ту же ночь случилось и кое-что похуже. Если прежде корабль стонал под порывами ветра, то теперь мне чудилось, будто он громко кричит, словно раненый человек, содрогаясь от топселей до киля, когда встречный ветер обрушивался на мачты, раньше казавшиеся мне толстоствольными деревьями, а сейчас выглядевшими не толще обычных прутьев, — только они и отделяли нас от скорбного конца в этом урагане брызг. Узкие полоски парусов на мачтах, словно крылья, несли нас сквозь бушующую стихию на запад. Позже я узнала, что обычно при сильной буре у моряков принято убирать все паруса и просто пережидать шторм; однако здесь бури никогда не стихали, и единственным нашим спасением было продолжать плыть вперед. Волны с грохотом разбивались о борт нашего хрупкого плавучего пристанища, в своей безумной пляске взметая нас вверх и вновь обрушивая вниз, и с могучей силой раскачивали корабль в разные стороны, пока даже самым выносливым из нас не сделалось плохо. В течение нескольких дней нам никто не готовил пищу — холодная еда внутри и холодная вода снаружи действовали на нас столь же удручающе, как и плотный, непроницаемый покров серого неба.
На девятое утро уж я-то точно была убеждена, что суши мне больше не видать. Я жестоко проклинала себя за то, что всегда была такой дурой и покинула твердую землю, и в конце концов поклялась, что если мне удастся выкарабкаться из этой передряги живой, ноги моей больше не будет ни на одном корабле, отправляющемся в море.
Надо сказать, я много в чем тогда поклялась. В те дни я действительно не видела иного выхода.