И я не нашла в себе сил отвергнуть его. Я думала, что никогда больше не услышу его голоса по эту сторону смерти. Пав на колени, я мысленно взывала к нему без слов, позволяя своей любви струиться в чистом свете, что окружал нас обоих — меня, стоявшую на темной поляне, и его, непостижимым образом пробудившегося от вех-сна в своей пещере. Даже ради его спасения я не могла произнести эту ложь в третий раз.
Одновременно вслух и на истинной речи я воззвала к нему:
«Акор, сердце мое, ты останешься для меня вечной любовью, даже когда жизнь моя оборвется. Кодрешкистриакор, перед Ветрами и Владычицей я говорю: я люблю тебя, люблю тебя, люб-лю — поднявшись с трясущихся колен, я отряхнула гетры от листьев. — Я приду, милый мой, я приду к тебе. Я не могу тебя спасти, но не оставлю тебя умирать в одиночестве».
Я медленно пошла к пещере, оставив Идай и Шикрара стоять на поляне в полном онемении, — ветер и лунный свет были тому свидетелями. Мне казалось, что я иду навстречу собственной смерти, или увижу, как погибнет он, что было еще хуже.
Не знаю, как ему удалось воспрянуть из тьмы, преодолев и свою боль, и вех-сон. Но когда я приблизилась к нему, он уже вновь спал. Он лежал, свернувшись кольцом на своем золотом ложе, теперь уже тихо, словно серебряное изваяние с вкраплениями золота. Казалось, ему теперь было спокойнее, чем сначала, когда вех-сон только снизошел на него.
Но жар был еще сильнее. Во всем этом огромном чертоге было так же жарко, как в знойный летний полдень, а сам Акор был подобен солнцу. Даже воздух в пещере дрожал.
Я подошла к нему так близко, как только могла. Мне хотелось попрощаться с ним, в последний раз до него дотронуться, но жар заставил меня отступить. У меня не было для него слов. Сейчас я могла лишь назвать его по имени, чтобы вернуть принадлежащее ему по праву, но одновременно с этим вверить его имя мраку, поджидавшему его.
— Кордешкистриакор, — прошептала я.
Сколь оно красиво это имя, как и весь облик моего возлюбленного! Я смогла даже слегка улыбнуться, когда оно прозвучало, ибо поняла, что никогда не сумею выговорить его так, как произносил его он.
Я опустилась на пол как можно ближе от него, решив, что буду сидеть рядом, как сидела бы у смертного одра любого, кого люблю.
Я молилась Ветрам и Владычице и просила, чтобы они избавили его от этой ужасной участи; впрочем, если они и ответили мне, то я этого не услышала.
Не знаю, сколько я пробыла там. Эта бесконечная ночь казалась мне целой вечностью. Головня, которую я принесла с собой, быстро потухла, но я увидела, что Акор и впрямь светится, подобно серебристому маяку во тьме, подобно луне, что прилегла отдохнуть в этом тесном местечке. Жар солнца и свет луны — таким был мой возлюбленный.
«Рождение мое было воспринято как некое знамение, но что оно предвещает, никто не ведал».
Думаю, приближался уже рассвет, когда я постепенно поняла, что происходит нечто странное. Жар с каждым мгновением становился все нестерпимее, а свет ярче. И вдруг Акор испустил крик — единственный, последний крик боли, который разорвал мне сердце и заставил меня вскочить на ноги. Жар усилился вдвое, вынуждая меня еще больше отступить; одновременно с этим я ощутила невесть откуда возникший порыв ветра: казалось, он исходит из глубочайшего круга Преисподней. Акор скорчился; глаза его были по-прежнему закрыты, его самоцвет полыхал зеленым огнем, хвост хлестал по сторонам, а крылья тщетно пытались расправиться в этом замкнутом пространстве.
Я видела все это, благодаря исходившему от него свету. Сердце у меня готово было выскочить из глотки — я не могла продохнуть.
Акор начал испускать дым.
Я призывала всю свою решительность, чтобы заставить себя стоять и глядеть, на что я обрекла своего возлюбленного, но обнаружила, что тяга к жизни оказалась у меня сильнее, чем я предполагала, слишком сильной, чтобы мой разум мог перебороть ее. Задержаться здесь чуточку подольше означало для меня верную смерть. Я почувствовала, как ноги мои предательски разворачиваются и сами несут меня к выходу.
