Ненавижу свою жизнь.
Уже почти полночь, а я сижу на ступеньках парадного крыльца. Кладу мобильник и делаю первую затяжку сигареты. Это отвратительная привычка. Один человек любит говорить мне, что убьет меня, но его мудрые слова вызывают лишь смех. Я все равно умру.
Я делаю это нечасто – вообще-то очень редко. То есть почти никогда. Только когда жизнь становится невыносимой, папа уходит, и одиночество берет надо мной верх.
Сигареты у нас водились всегда. Папа раньше курил как паровоз, а потом бросил, когда маме поставили первый диагноз, но у него все еще есть одна или две пачки для тех дней, когда он играет в покер с друзьями. Честно говоря, я думаю, что именно поэтому курю их. По крайней мере, просто зажигаю, а затем делаю одну или две затяжки[9]. Мне это не настолько нравится, чтобы выкурить целую сигарету. Этот запах заставляет меня думать о папе, и прямо сейчас я хочу видеть его. Правда, мне бы очень хотелось обнять маму и хорошенько поплакать, но сегодня ее нет рядом. Сегодня категорически отстойно, и одиночество причиняет боль.
Да, в кои-то веки я устраиваю вечеринку жалости. Но завтра я снова возьму себя в руки, стряхну пыль и начну все сначала.
Я смотрю на горящую сигарету и тяжело вздыхаю. Это не заставляет меня чувствовать себя лучше. Ничто не поможет, а курение только рождает чувство вины и после вызывает головную боль. Тушу сигарету о тротуар и затаптываю ботинком.
На нашей улице темно и тихо, лишь от луны распространяется серебристое свечение над старыми домами. В конце квартала в мою сторону поворачивает машина. Она замедляется по мере приближения и затем паркуется. Это машина Сойера, а на заднем сиденье – силуэт ребенка в автокресле.
Сойер выходит из машины, достает Люси с заднего сиденья и несет ее вверх по дорожке. Она крепко спит, ее тело мертвым грузом лежит в его руках, а голова покоится на его плече. Я встаю, иду вперед него и открываю главную дверь.
Когда он проходит мимо, наши взгляды ненадолго встречаются, но я быстро отвожу взгляд. Он знает мой секрет, и мне это не нравится. Его ключи от машины звенят, когда он пытается с сестрой на руках ввести код своей квартиры. Сжалившись над ним, я обхожу его и набираю папин код, чтобы отпереть дверь.
Почему он кажется удивленным, я не знаю. Технически у меня больше прав на владение этим домом, чем у него. Сойер бормочет слова благодарности, и, когда я собираюсь уходить, тихо спрашивает:
– Не останешься?
Серьезно? Останусь ли я здесь? Нет, я действительно не хочу, но, думаю, нам лучше прекратить этот разговор.
– Я подожду на крыльце.
– А здесь? – шепчет он. – Я не могу оставить Люси. Ей снятся кошмары.
– Ты должен пригласить меня войти, – говорю я, чувствуя, как страх наполняет мой желудок.
– Что?
– Я не войду, пока ты меня не пригласишь.
С выражением, которое кричит, что я сумасшедшая, он говорит:
– Что? Ты что, вампир?
– Возможно.
Он закатывает глаза.
– Ты можешь войти, а когда войдешь, зажги свет, ладно?
Я вхожу первой, щелкаю выключателем на стене и замечаю груды коробок, выстроившихся вдоль стен. Это совсем не по-домашнему, и я понимаю, почему Люси дважды стучала в мою дверь на этой неделе. Однако ее брат и мать позвали ее прежде, чем я успела ее впустить.
Сойер идет в переднюю спальню, ту, что с башенкой, и я понятия не имею, что мне делать. В комнате вспыхивает мягкий свет, и я замечаю его розовый оттенок. Держу пари, что комната Люси очень симпатичная, но вместо того, чтобы пойти туда и посмотреть, я заглядываю на кухню в задней части дома. Она тоже переполнена коробками, и тогда я бреду на другую сторону дома, туда, где находится ванная и другая спальня. Эта комната заполнена множеством платьев, висящих на переносных вешалках, и огромной кроватью со слишком большим количеством подушек. Должно быть, именно здесь отдыхает его мама.
Я возвращаюсь в гостиную и делаю вывод, что узкая комната, которая тянется вдоль стены дома, изначально задуманная под небольшую библиотеку или офис, принадлежит Сойеру. Там матрас на полу и открытый чемодан со сложенной одеждой – как будто он не рассчитывает пробыть здесь дольше недели.
