Мои внутренности напоминают мусорную яму. В этом нет никаких хороших новостей для Вероники. Если я скажу ей, то она поймет, что другие люди знают и жалеют ее. К тому же она поймет, что моя мама – это свалка ядерных отходов для сплетен. Но если я не скажу ей, это тоже будет неправильно.
– Пока еще не знаю. Скорее всего. Но только не сейчас.
Лицо Мигеля освещает экран его мобильного телефона, на котором он что-то быстро просматривает.
– Итак, я нашел две истории об этой статуе. Первая – та, о которой мы вам рассказывали раньше: если вы дотронетесь до рук Марии, и они будут холодными, то умрете.
– Супер, – бормочет Сильвия.
– И вторая: если Мария сложит руки на груди и будет смотреть вниз, то все здесь будут жить, – Мигель продолжает читать, – но если Мария раскинет руки и будет смотреть на небо, то, по крайней мере один из нас умрет.
Сильвия крепко обхватывает себя за плечи, будто толстовка на ней недостаточно большая и теплая.
– К вашему сведению, я ненавижу каждого из вас. Истории о религиозных статуях, которые двигаются, не крутые, я никогда больше не засну.
– Ну что, ребята, вы готовы посмотреть, как она стоит? – спрашивает Вероника с лукавой улыбочкой, и я уже догадываюсь о вердикте.
– Нет, – Сильвия поворачивается спиной в тот момент, когда Вероника освещает статую фонарем, – я ничего не хочу знать. – Она смотрит на меня. – Так что делает эта статуя? Нет, я передумала. Только не говори мне. Ее руки широко раскинуты, не так ли? Забудь об этом, не говори мне.
Мне трудно скрыть улыбку, и, когда я все-таки улыбаюсь, Сильвия бросает на меня свирепый взгляд.
– Ты совсем не симпатичный.
– Я никогда и не говорил, что это так, – говорю я и оглядываюсь, чтобы увидеть Веронику и Мигеля, улыбающихся от уха до уха, потому что есть что-то забавное в том, чтобы вот так играть со статуей.
– У нее сложены руки, – говорит Вероника.
Сильвия смотрит мне прямо в глаза.
– Правда? Реально? Потому что, если я повернусь, и она будет стоять там с протянутыми руками, клянусь богом, я ударю тебя в живот.
– Руки сложены, – подтверждаю я.
Но когда Сильвия начинает поворачиваться, Мигель ахает:
– Она только что двинулась!
Сильвия замирает в ужасе, но, посмотрев в итоге на статую, видит, что руки все еще сложены на груди. Она бросает на Мигеля сердитый взгляд.
– Ты покойник.
Мигель начинает пятиться назад, так как прекрасно понимает, что Сильвия быстрее его.
– Тогда, наверное, хорошо, что я уже на кладбище.
Они с Мигелем уходят, и их крики и смех уносятся в ночь.
Остаемся только я и Вероника. Она улыбается, и это прекрасно, но какая-то часть меня отяжелела. Меня так бесит, что есть вещи, которые я должен сказать ей, но которые она не хочет знать. Я поднимаю камеру и фотографирую ее.
– Надеешься найти сферу духа, привязанную ко мне? – спрашивает она.
– Нет, просто нравится фотографировать тебя.
– Хм… – только и отвечает она. Потом Вероника поворачивается на цыпочках и изучает статую Марии. – Должна признать, Сильвия права. Статуя просто жуткая. Будучи христианкой и все такое, я думаю, что должна находить какой-то покой в фигуре Божьей Матери, но ничего не нахожу… даже наоборот.
Я вынужден согласиться, когда делаю несколько снимков статуи. Энергия кладбища совсем не похожа на ту, что была на мосту. Здесь есть что-то темное, тяжелое, как будто что-то маячит за могильными камнями, среди деревьев, наблюдает, ждет… чтобы присоединиться.
– Такое ощущение, что мою кожу покрывает слой слизи, и чем дольше мы здесь находимся, тем толще он становится.
– Это потому, что сегодня пасмурно, а ближе к вечеру ожидается гроза. Это энергия в атмосфере мешает нам работать.
– Это действительно энергия, – говорит Вероника, – но дело не в погоде. Я думаю, это здешние духи. Те, что были на мосту, казались более открытыми и гостеприимными после нашего падения, но здесь… Я чувствую, что они хотят, чтобы мы ушли.
Вероника протягивает руку, и меня пронзает электрический разряд, когда ее пальцы соприкасаются с руками Марии. Я делаю несколько снимков и с удивлением обнаруживаю, что мои собственные руки дрожат, когда я опускаю камеру. Вероника больше не прикасается к статуе, но вытягивает пальцы, как будто они затекли и болят.
– Ты в порядке? – спрашиваю я.
Она не отвечает сразу, просто смотрит на статую.
– Вероника?
– Я в порядке. – Она поворачивается как раз вовремя, чтобы увидеть смеющихся Мигеля и Сильвию, и улыбается, когда они идут обратно к нам. – Мы должны попробовать записать призраков, и можем попробовать их поймать.
Мы вчетвером сидим на травянистом холмике на краю кладбища и по очереди задаем вопросы в диктофон. Одни глупые, другие серьезные, но все говорят с большим уважением. Здесь что-то не так. Что-то неестественное, почти как если бы за нами следили.
– А что бы ты сделал, если бы девушка в выпускном платье вышла из-за этого поворота? – задает вопрос Мигель, как только выключает цифровой диктофон.
– Честно? – спрашивает Сойер.
– Да.
– Убежал бы.
Они смеются, а мы с Сильвией переглядываемся.
