Итак, я снова здесь. Благословен Багдад,И муэдзин кричит, и вторит глотке эхо…Сейчас найду друзей, и будет каждый рад,И встретят гостью здесь вином и добрым смехом…Но, что за чудеса, у ханского дворцаСтенания и плач, стоит, понурясь, стража…Иду искать внутри властителя-отцаПрелестницы Будур, и примечаю — сажейКак будто тень легла на царство и окрест,Так, словно свет померк, и потускнело злато,И помертвело всё в пределах этих мест,Сиявших лишь вчера столь щедро и богато…Султан сидел, вперясь в узорный потолок,В глазах его больших, искрясь, стояли слёзы.И видно было мне, что старец изнемог,Окаменев в подушках, не меняя позы.«Величество», — зову и трогаю его, —«Очнитесь, я прошу, скажите, что случилось!?»Он будто не слыхал призыва моего,Султанская его совсем ослабла милость.Но кое-как его я в чувство привела,Мы выпили вина и, закусив шербетом,Владыка мне сказал, мол, зря сюда пришла,Он сам не знает, где на всё найти ответы.А было хорошо, и правили вдвоёмСултан и Аладдин, причём, второй старалсяБыть сыном для того, кого зовут царём,Но и народ жалел и встретить не боялсяНи нищего, ему давая всяких благ,Ни сироту, его устраивая бытность,И смело защищал страну, и всякий врагИм был изобличён здесь, несмотря на скрытность.Охотились вдвоём они, и зверь любойБыл загнан тотчас храбрым зятем и повержен…Народ за ним бежал вслед радостной гурьбой,Крича ему хвалы… Теперь же безутешенСултан с тех самых пор, как вдруг исчезла дочь,Исчез её дворец, убранство, двор и слуги…И даже Аладдин не знает, как помочь,Сидит в зиндане он в опале и в испуге.«Не ведаем, казнить нам сына своегоУдавкой, топором, иль сбросить с минарета…Пока мы не решим, ты навести его,Да передай, что он того не минет света».И я пошла в зиндан. Восточная тюрьмаСтрашнее самой страшной преисподней.Чей гений породил сей выворот ума,Мы не найдём, увы, в Корана старом своде.На земляном полу, где царствие мокриц,Где скорпион спешит во след за сколопендрой,Мой добрый Аладдин лежал, забывшись, ниц,В набедренной повязке, пленник бледный.Я парня подняла приветливой рукой,Терзать не став его вопросами, сказала:«Ты что-то скис, дружок, мой мальчик дорогой,Поверь же мне сейчас, совсем не всё пропало.Ты помнишь, мы вдвоём в плену у колдунаВ такой же вот дыре нечаянно томились?Наверно, это он нашёл тебя. СполнаРешил он отыграться, только нынче сбилисьНазад его часы, мы справимся с тобой,Скажи мне, где кольцо? Да вот оно — на пальце!Потри его скорей, и снова мы домойОтправимся к тебе, мы — вечные скитальцы!»Всё вышло в тот же миг. Мы выбрались наверх,Нашли одежду Аладдина в старой сакле…И вот уже его я слышу прежний смех,А мать его бранит привычно. Лишь иссяклиБогатства, всё раздал соседям Аладдин, —И камешки свои, и звонкие монеты…Мать пилит, мол, опять не пощадил седин,Как хватится султан тебя, да спросит, где ты…И вдруг мой взгляд нашёл в углу дырявый холст,Мне помнится, что джинн им как-то похвалялся,Он, дескать, хоть дыряв, но, вишь, совсем не прост,От дедушки с отцом сей раритет достался.Побитый молью холст был выцветшим ковром,Покрытым сплошь восточной крупной вязью.Я не владею сим древнейшим языком,Но вдруг прочла на нём меж дырами и грязью,Что это не тряпьё, забытое в углуПо давешней гульбе добрейшим верным джинном,Но это самолёт. И, видимо, хулуМать Аладдина нам не к месту удружила.Уселись мы вдвоём на этот странный плот,Скомандовав ему лететь туда, где нынеЕго хозяин-джинн в иных руках живёт,Оставив мать одну в тиши грустить о сыне…
