Пока в Багдаде пели, танцевали,Мололи чушь, от счастья чуть дыша,Колдун заснул хоть ночь одну едва ли,Его копила злобная душаОтмщенья яд. Он на кофейной гущеГадая, видел, что из кладовойМы выбрались и стали Крёза пущеБогаты с лампой медной. Он домойТогда пришёл растерянным изрядно,Похоронив нас вместе с мыслью той,Что сгинем мы. Одно ему накладно —Вернулся он с котомкою пустой.Что ж видит он в пророческих разводахНа дне кофейной чашки в этот раз?Что Аладдин наш, не прошло и года,Женился сам и нас от скуки спас.Тут ярость колдуну затмила очи,Он выдрал клок волос из бородыИ стал кричать, несчастья нам пророчить,Но для себя не мыслил он беды.Собрался в путь зловредный старикашка,Взяв в руки посох, а на горб — суму,Вздохнул перед дорогой зло и тяжко,Дав волю козням и простор уму.Он двинулся в Багдад, имея лампы,Гремящие в большой его суме,Он был хитёр и ненавидел штампы,Политикан отъявленный. В умеПеребирал он план жестокой мести,Оглядывал его со всех сторон.Решил он к Аладдиновой невестеПоближе подобраться. Только сонСоединить бы мог урода-старцаИ деву молодую, но у насТакое сплошь и рядом может статься,Ведь деньги правят в мире без прикрас.Наш век хитёр, он стал иезуитскимПо воле рока, честный человекТеперь не в моде, проще вкровь разбиться,Чем переделать скорбный этот век.Старухи покупают малолеток,А старики дуреют от красотПустых и бестолковых юных девок.И те и те не знают ни забот,Ни веры в Бога, ни душевных тягот,Лишь звон монет живёт у них в груди,И пусть грехи на них, как тучи, лягут,Они считают, — могут победитьСудьбу и рок, и выскочить сухимиНепогрешимо из любой воды,Такие урождаются глухими,Слепыми и презревшими труды.Потомственные воры и воровкиЧужих сердец на удочку греха,Они имеют подлую сноровкуОбмана индульгенцией махатьХоть перед чёртом, забывая видно,Что Сам Всевышний ведает конецБесславных дней их и Ему обидно,Что на природу вздел такой «венец».А в старину ещё в ходу бывалиДругие нормы, есть пример один,На нашем фоне станет ни едва лиБелее снега юный Аладдин.Любовь ему весь мир заполонила,В груди зажегшись факелом, онаИ есть та сокрушительная сила,Что людям ради вечности дана…*****Но ближе к делу. Шёл колдун, ярился,Устав пустыни разгребать песок,И вот уж он в Багдад теперь явился,Приблизив час расплаты. Этот срокОн назначал не раз в своих мечтаньях,То так, то эдак морща страшный лик,Преодолев с натугой расстоянья,В которые иголкою проник,Как в ткань судьбы. Завистливое сердцеЕго не знало ни минуты сна,И вот стоит он пред заветной дверцей,За ней — Будур, она сейчас одна,Окружена покоем, тишиною,Её отец и муж в пылу погоньЕщё вчера умчались. Над гороюЕдва рассвет забрезжил, добрый коньУж бил копытом и, седлом увенчан,Унёс молодожёна в тот же миг.Охота хоть не заменяет женщин,Но дорога тому, кто любит крикПоследний дичи, выслеженной ловко.Не знаю я в том ценности иной,Как на конях изнашивать подковки,Да рисковать своею головой.Но, так и быть, простим им эту малость.Султан и Аладдин в своём лесуДобыли всё, по чём в тот день стрелялось:И кабанов добыли, и косуль.Домой вернувшись с трубами и гиком,Они застали там разор и стон, —Пропал дворец в сиянии великом,Тот, что из злата джинном возведён…Колдун, поутру постучав в ворота,Вскричал, что ищет лампы на обмен,Будур ещё поспать была охота,Да скучный день грозил меж праздных стен,А ей с торговцем из страны заморскойВ диковинку калякать и онаСхватила лампу старую, да горсткуМонеток мелких, и бежит однаОткрыть несчастью дверь, не зная страха.Колдун лишь только лампу увидал,Как словно бы воскрес, восстал из прахаИ тут же джинна вызвал. Сей скандалПроизошёл едва ли ни мгновенно,Исчезли старец, дева и дворец…Султан и мой герой попеременноПустое место из конца в конецИзъездили, ощупали, не зная,Как здесь и что без них произошло…Печальная история какая…Как будто было счастье, да ушло.Султан в тот миг немного помешался,Давай на Аладдина сыпать гнев,Потом и вовсе с зятем распрощалсяИ бросил паренька в тюремный зев…Будур кричала, билась, словно птица,Попав в силки зловредного «купца»,Да было б легче, право, удавиться,Чем любоваться этого лицаМорщинистою кожей и глазами,Как два укола ядовитых стрел.Особенно ей жутко вечерами,Когда колдун беззубый пил и ел.Он, ухмыляясь, словно бы дразнилсяПред ней своею старостью седой,Ронял еду, над слугами глумился,Плескал в них жиром, грязною водой,Толкал ногами, хохоча безумно,Облизывая пальцы, скалил рот,Рыгал над блюдом съеденным он шумноИ смахивал со лба несвежий пот.Будур в печали, бедная, и в страхеНе знала, как ей быть, и клала ножВ постель свою, когда в ночной рубахеЛожилась спать. На иблиса похожБыл магрибинец древний, наслаждалсяИспугом юной девы он не раз,Когда за нею в коридорах крался,Как тень, и жидкой бородёнкой тряс…Он предлагал ей то парчу с атласом,То бриллианты с золотом за ночь,Грозился казнью дискантом и басом,Но каждый раз был изгнан девой прочь.Смешно сказать, — убожество такоеКоснётся плоти, жизнью налитой…Колдун себя звериным тешил воемМечась гиеной в комнате пустой.Так дни катились в страхах и тревогеДля нашей пэри. Но она теперьНемало расхрабрилась, видя в БогеПодмогу от несчастий и потерь.
