В час пик в районе Залива, как обычно, были пробки. Непрерывный поток машин. Непрерывное гудение. С одной стороны за окном высились пышные зеленые холмы, с другой – мерцал Залив с серебристым мостом и силуэтами небоскребов. До Эмеривилля мы добрались почти в шесть. Припарковались на третьем ярусе парковки на Бэй-стрит, в торговом центре под открытым небом. Это длинная узкая улица, снизу сетевые магазины, а сверху – квартиры. Мы поднялись на лифте. Джой тут же начала ныть, и я к ней присоединилась, но мама пригрозила, что никакого ужина мы не получим, если не прекратим жаловаться, ведь она тоже ненавидит магазины и только что «проехала через адские пробки».
Маленькие детали, которые я вспоминаю теперь, когда все изменилось.
Первым делом мы пошли в «Гламур». Мама бродила между рядами в очках для чтения и щурилась, разглядывая ярлыки на брюках. Она бормотала слова вроде «клеш», как будто изучала новый язык. Джой перебирала черное кружевное белье. Все казалось совершенно обычным. Подростки меряли лифчики прямо на одежду и давились смехом; какая-то женщина разговаривала по телефону на громкой связи; продавцы, словно зомбированные, складывали леггинсы. Я сказала Джой и маме, что загляну в соседнюю кондитерскую с капкейками. Мне некуда было торопиться. Я уселась за пластиковый столик, усыпанный конфетти, и развернула ванильный кекс с глазурью из соленой карамели, листая ленту в телефоне. Откусив кусочек, я зажмурилась: соль и сахар вместе – просто божественно. До меня доносилась музыка из «Гламура» по соседству – какая-то навязчивая попса о том, что жить нужно здесь и сейчас, – а девушка за кассой напевала себе под нос.
И тут раздался хлопок. Щелчок. Как взрыв петарды – два, три, четыре. Я открыла глаза. Девушка за кассой перестала напевать.
– Блин, это что, пистолет? – спросила она.
После осмотра мама присоединяется ко мне в больничной палате. Кажется, что она в порядке, но в то же время она, возможно, уже никогда не будет в порядке. Ее лицо белое от шока, тушь размазалась. Она злится, видя на экране телевизора новости, а когда я говорю – со всей возможной мягкостью, – что пульта нет, она вырывает штекер из розетки. Затем она падает в мои объятья и рыдает, и я тоже рыдаю, хотя мне и кажется, что у меня нет на это того же права, что и у нее. Меня не было в магазине, когда все случилось. Никого не застрелили на моих глазах. Не я пряталась за вешалками с одеждой, шепча молитвы в ладони в течение тех пяти минут, что растянулись на кошмарную вечность.
Когда мы с мамой отстраняемся друг от друга, наши плечи мокрые и черные от слез и туши.
– Поверить не могу, что это взаправду, – повторяет она.
Я киваю.
– Мы же просто ходили по магазинам, – продолжает она. – Я выбирала брюки для работы.
Я киваю.
– А потом он просто… просто… зашел и начал стрелять. Он все стрелял и стрелял и не останавливался. Как же он нас не подстрелил?
–
Мы с мамой ахаем, потому что Джой очнулась. Мы бросаемся к ней. Джой смотрит на нас стеклянным, затуманенным взглядом, ее глаза еще у́же, чем обычно. Она стягивает одеяло с ног, ища ранения.
– Нет, нет, нет, – говорит ей мама. – Ты ударилась головой, когда пыталась спрятаться под прилавком.
Джой трогает затылок.
– Ты упала, – говорит мама, – и притворилась мертвой.
– Но в меня не попали? – спрашивает она.
– У тебя даже сотрясения нет, – говорит мама. – Тебе вкололи успокоительное, потому что ты впала в истерику, когда приехали парамедики.
Джой хмурит темные брови:
– Точно.
Мы замолкаем, оставляя ее наедине со своими мыслями. Ее глаза расширяются. Она начинает часто дышать. Я кладу ей руку на плечо, но она ее стряхивает.
– Джой, – окликает мама.
– Я помню, как он покончил с собой, – говорит Джой, и ее голос повышается с каждым словом. – Он был всего в десяти футах от меня. Я старалась не открывать глаза. Я лежала на полу и слышала, как это случилось. Я приоткрыла на секунду глаза, а там сплошная кровь и… и… все остальное… и я так обрадовалась. Так обрадовалась, когда увидела его, лежащего там. Потому что все кончилось.
Она закрывает лицо руками, и мама обнимает ее. Они плачут, будто единое целое, будто одно травмированное существо, а я не могу понять, что они пережили. Не могу понять, через что им пришлось пройти, потому что я была в нескольких шагах – всего нескольких – от всего этого. Я впиваюсь ногтями в ладони, чтобы почувствовать хоть что-то, кроме этой бесполезной боли.
– Как голова? – спрашивает мама, отстраняясь и убирая пальцами черную челку Джой.
– Кто погиб, мама? – спрашивает Джой, игнорируя ее вопрос и вытирая глаза. – Кроме стрелка? Неужели погибли все, кроме нас, кто был там?
– Я не уверена, – говорит мама. – Всех отправили в больницу. Я помню каталки… много каталок… Не знаю.
– В новостях сказали, что погиб один человек и четверо ранены, – говорю я им. – Только стрелок. Только стрелок погиб.
Джой и мама удивленно оглядываются на меня.
– Больше никто не погиб? – спрашивает мама. – Ты серьезно?
– Они так сказали, – говорю я.
