– Врешь, монах! Врешь! – Поплыли перед глазами испуганные лица бояр, бледный Киприан отпрянул с зажатым в руке большим крестом – как будто защищался. – Есть сила на Руси сокрушить и трех тохтамышей. Вместе со всеми великими князьями писали мы в этой грамоте – стоять заедино против разбойной Орды. Где лучшие бояре мои – Тетюшков, Свибл, Кошка? Они уехали напомнить князьям о сем договоре. Кабы ныне поднялись полки Рязани, Твери, Новгорода, Нижнего, Тохтамыш и сунуться не посмел бы к нашему порубежью. Да только не слышим мы добрых вестей от послов наших, иные вести идут к нам из стана вражьего: предали нас великие князья, преступили свои клятвы. Есть на сем пергаменте и твоя печать, отче Киприан. Почто же церковь заробела и не призовет к ответу рушителей крестного целования? С каких это пор клятвопреступление пред святым распятием стало неподсудно церковному клиру? Уж не сам ли ордынский хан освободил вас от подобного суда?
– Княже, Димитрий Иванович! – крикнул Федор Симоновский.
– Молчи, игумен, я говорю с владыкой как на исповеди! Коли грешны мои мысли – пусть знает господь: я не таю их. Сдается мне, отче Киприан, не в добрый час приехал ты к нам. Без пользы для Москвы прошли труды твои в эти два года. Церковь тобой словно повязана, но власть государскую ты не повяжешь. Не было и не будет на Руси своего папы! Не церковью ставились предки мои на княжество, но сами ставили святителей, и то не противно воле всевышнего. К небесной жизни человек готовится на земле, и пока он по земле ходит, одна власть может быть над ним – земная, государская, княжеская, ибо душа его в смертном теле держится. А тело кормить надо, одевать, согревать, защищать от убийц и насильников. То дело – государское. Хочешь помогать нам, спасая души людей, будь первым боярином в государстве нашем. Дело же боярина – исполнять волю князя лучшим образом. Помоги ныне поднять людей, укрепить их силы, собрать новые тысячи ратников под святое наше знамя – Русь не забудет твоего подвига, как не забудет подвига Сергия Радонежского. Разве заслужить благодарность народа – не путь истинной святости!
Трясущийся митрополит порывался что-то отвечать, но вскочил воевода Боброк-Волынский:
– Отче, удержи слово! Одна страшная правда теперь важнее всякой иной: враг у ворот Москвы! Враг, коего можно остановить лишь общей нашей силой. На государя да на тебя уповаем в сей тяжкий час. Будьте заедино – и все мы с радостью положим головы за русскую землю, за святые церкви, за Москву.
– Прости, господи, грехи мои невольные. – Митрополит перекрестился и сел, сгорбясь. Лица бояр были угрюмы. В такое время ссора между государем и владыкой церкви не сулила ничего хорошего. Страшные слова произнес Киприан: кроме бога, Москве надеяться не на кого…
– Всё, бояре! – Димитрий словно отмел только что происшедшее. – Кто в войско поставлен – быть в войске не мешкая. Кто остается – вооружайте слуг, холопов и смердов, исполняйте всякую волю воеводы Морозова. Верю: вы, бояре, подадите черным людям пример мужества и порядка.
Князья остались одни в большой зале. Вечерний луч красным углем горел на гладкой деревянной стене.
– Вот как вышло, брат, и поговорить недосуг. Усыпил нас Тохтамыш безмолвием. Тихим змеем к самому гнезду приполз, изготовиться не дал.
– Сколько в моем полку стояло на смотре?
– Тысяча.
– По пути я собрал три сотни. Сотен пять приведет Новосилец. Успеют ли к нему тарусские? В Любутск, Вязьму и Боровск я послал. С можайскими и ламскими чрез неделю соберу, глядишь, тысяч шесть. А мужик пойдет – все пятнадцать поставлю в полк. Не ходи дальше Переславля, Митя…
– Постараюсь. Двинет Тохтамыш всей силой на тебя – не ввязывайся в битву, отходи ко мне, сколько бы ни собрал войска. Боброк считает: хан не ищет большого сражения, потому идет по-воровски. Он может рассеять орду для разграбления княжества, и тут двойная беда – дороги сбора будут перехвачены.
– И я мыслю – на долгую осаду не решится Тохтамыш. Он не хуже нас понимает, чем это грозит ему. Обложив Москву, он станет зорить ближние земли – вот тут придется потрудиться моим конникам.
– Так. Но весь полк не давай втягивать в сечи: подстережет и уничтожит.
– Пусть! Ты получишь время и соберешь рати.
– Не смей говорить этого, Володимер! Слышишь? Тебя жалею и себя жалею, а более того – Москву. Представь, што будет, ежели твою или мою голову они покажут на пике осажденным!
– Не бывать тому!
– А я чего хочу? Отдал бы тебе Боброка, да сам понимаешь – главный воевода нужнее при главном войске.
– Отдай хоть Ваську Тупика на время.
Димитрий улыбнулся:
– И Ваську жалко. А для дела, видно, придется. Олексу я снова отослал к Оке. Ежели на тебя выйдет – прими по чести. Неслух он – на час, а витязь – на всю жизнь. Когда выступишь?
– К полудню завтра, пожалуй, соберусь. Новосильца подожду. Чего еще спросить хочу: зачем княгиню оставляешь в осаде?
