– Теряешь золотое время, Иван Семеныч. Уж полдня ты – главный воевода, а дел твоих не слышно. Где начальники ополчения и слободские старшины? Где твои бирючи с приказами? Через два часа я ухожу, в Кремле останется лишь полусотня дружинников. Твои люди должны занять стены и башни, устрой караулы, расставь пушкарей и самострелыциков как должно – всякий обязан знать своих начальников, свое место, сменщиков, время стражи и время отдыха. В Кремле мало съестных припасов – тряхни лабазников, заставь пришлых мужиков и посадских свозить корма для лошадей и скота. Тебя ли учить мне осадным делам, боярин?
– Успеется, князь. – На сердитом лице Морозова не проходило выражение обиды. – Приказы мои дьяк уж пишет, а черных людей рано пускать в детинец. Может, хан и не дойдет до нас, а от них терема и храмы просмердят. Довольно пока моей дружины да пушкарей на стенах – сторожу нести. Мало их окажется – дак велел я отобрать отряд почище, из купцов. А явятся татары близко – весь город разом в Кремль забьется со всяким припасом – чего заране-то набивать амбары, кормить крыс?
Не по душе Владимиру речь боярина, но понимал он, как непросто новому воеводе сразу овладеть всеми делами – лучших-то людей Димитрий взял с собой. Остерег:
– Не шути с Ордой, Иван Семеныч, не шути! А коли духа простолюдинов не выносишь, зачем не отказался от воеводства?
– Попробуй откажись! Ох, князь, знал бы ты, как постыла мне эта честь! Да и нездоровится чегой-то. Пошто Вельяминова, окольника, не определил он на воеводство? – тому ж нет милее, как над мужичьем верховодить.
– Вельяминов тож командует ополчением, он в поле проверен, ты же – сиделец. – Владимир колюче усмехнулся. – Тебе мой дворский отдал ключи?
– Нет еще.
– Сейчас же возьми. И посели в моем тереме ополченцев сколько вместится.
В ту первую ночь, когда Москва осталась без князей, в южной стороне явилось сразу несколько зарев. Поднятый с постели Морозов взошел на средний ярус Фроловской башни. Здесь, на широкой площадке, возле длинноствольной пушки, глядящей через бойницу в темноту посада, толпились стражники и несколько пушкарей. Накрапывал дождь, а навесов над ближней стеной не было, и люди искали убежища в башне. Боярин сердито потянул носом:
– Эко, вонища у вас – и сквозняком-то не продувает.
– То от пушки горелым зельем несет. – Бородатый пушкарь словно оправдывался. – Проверяли ее недавно.
– Развели нечистый серный дух. Кажите, чего тут у вас?
– Горит в той стороне, боярин…
Через боковую стрельницу Морозов и сам уже видел красные сполохи на тучах, было их три. Горело теперь много ближе.
– Четвертое путухло, видно, дождем примочило, – сказал тот же пушкарь.
– «Примочило». Долго ль деревню сжечь? Ты кто будешь?
– Вавилой кличут, оружейной сотни мы.
– Твоя работа? – Боярин пнул тяжелый ствол.
– Моя. Этакие пищалки у всех ворот. Там сотоварищи мои – Пронька с Афонькой. А со мной тут Беско-пушкарь да приемыш мой старший и один посадский, воеводой приставленный пособлять.
– Было б толку от вас! Вот отсыреет ваше чертово зелье, и сбрасывай тогда со стены пукалки эти. Токо железо перевели.
– Как можно, боярин! Зелье мы в башнях держим – в мешки кожаные ссыпано, в крепкие лари уложено.
Морозов потоптался, молча пошел к лестнице.
– Заборола бы надо на стены, боярин, – заговорил пушкарь. – Мы-то в башне, а прочим худо придется под татарскими стрелами.
– Днем неча вам делать – вот и ладили бы заборола-то.
– Плахи нужны, боярин, гвозди – тож.
– Ладно. Завтра все пришлю…
До утра скрипели ворота детинца во Фроловской и Никольской башнях: по опущенным мостам выезжали в темный посад крытые возки, большие телеги, набитые поклажей, рысили верховые. На загороженных рогатками улицах несли ночную стражу вооруженные ополченцы. Едущих окликали, и всякий раз в ответ называлось нужное слово. Сердито ворча, стражники отпирали рогатки, потом, махнув рукой, разгородили улицы. Видно, припозднившиеся дружинники и иные служилые догоняют с припасами свои полки.
Утром зареченские жители торопливо покидали на телеги скарб, привязали коров и коз, целым табором двинулись по мостам на левый берег: конники принесли весть, что разъезды ордынцев в двадцати верстах. Вливаясь в Великий Посад, телеги беженцев запрудили улицы, заполонили площадь у Фроловской церкви, тогда слободские старшины приказали распахнуть все подворья, впускать пришлецов, как своих родичей. Те, кто пробился на площадь, жались к белокаменной стене, словно цыплята к наседке, напуганные тенью коршуна. Воевода молчал, и в Кремль никого не пускали, ворота его лишь исторгали отъезжающих. Из отворенных дверей Фроловской церкви неслось протяжное пение. Женщины становились коленями на сырую землю, усердно крестились на церковь, на купола Успенского и Архангельского соборов. Небо расчищалось, засияло золото храмов, торжественный хорал вливал в душу грустный покой, и потому неправдоподобными казались черные сигнальные дымы, торчащие в синеве за рекой Москвой.
