Хан с интересом смотрел на расходившегося княжонка. Не преувеличивал ли издалека силы Донского? Вот он, русский удельник, ничуть не изменился: брату глотку порвет, чтоб только не покоряться ему или выхватить у него кусок. Но в Орде не то ли самое? Кто теперь пресмыкается перед Тимуром, клянча золото и войско для свержения поднявшегося Тохтамыша? Не приведи аллах потерпеть поражение на московской земле!
Но на Руси таких болванов, как этот, надо беречь. Ведь он искренне верит, что хан в силах посадить его князем в Москве.
– Да, – кивнул Тохтамыш. Ты можешь сесть на московский стол, но сначала надо взять Кремль. Готов ли ты помогать?
Кирдяпа ошалело вытаращился на хана. Ему Тохтамыш представлялся всемогущим, как бог, и этот бог просит помощи у Кирдяпы?
– Буду служить верой и правдой, – выпалил, опомнясь.
– Почему брат твой молчит?
– Он станет твоим рабом, великой хан. Дал бы ты ему в удел Городец али Суздаль. Кланяйся, дурак! – Кирдяпа пригнул голову брата к войлоку.
– Слушайте и запоминайте. Сегодня вы оба пойдете в Кремль. Я думаю, вас пустят. С вами будет один поп, тоже русский. Он научит вас, о чем говорить. Вы сами видели – я и пальцем не тронул рязанских городов, дал пощаду вашей земле и в Тверь послал охранную грамоту. И московитам я хочу добра. Возьму дань и уйду, оставив здесь своего наместника.
Княжата стали бить кошму лбами.
– Ты уж, великой хан, не обидь Семена-то. – Кирдяпа, видно, счел, что его собственные домогания уже исполняются.
За линией стражи их поджидал человек в черной рясе и потертой скуфейке с бегающими темными глазами. Поклонясь в пояс, он повел княжичей в отдельно стоящую юрту, возле которой ходили воины с копьями на плечах. Знай Василий и Семен, куда приведет их этот путь, оба, наверное, предпочли бы смерть. Между тем смерть им не грозила – рано или поздно Тохтамыш отпустил бы обоих, получив затребованную дань с нижегородцев. Но один из них уже мнил себя крепким удельником, другой заносился в мечтаниях до владимирского стола, повелевал землями и государями, творил на Руси свои законы. Распаленные алчностью, оба, не задумываясь, шли путем измены русскому делу и не ведали, как близки позор и проклятья соплеменников, а потом – изгойство, нищета, унижения и преследования – бесконечная цепь несчастий, сваливающихся на их головы, на детей и жен. Один погибнет на чужбине, лишенный всего, окруженный холодным презрением, другой лишь последние дни проведет среди близких, в своей вотчине, – по милости великого московского князя Василия Димитриевича. отца которого он так легко предал в грозные дни.
Остей не ждал от своих думцев согласия, но не предвидел и враждебности, вспыхнувшей, едва открылся совет.
– Покориться хану – измена! – кипел Олекса. – Нам приказано боронить Кремль. Тебе, князь Остей, и тебе, боярин Морозов, лучше других тот приказ известен. Хану надо послать меч, лучше того – намыленную веревку!
– Ты обезумел, Олекса! – кричал Морозов, багровея. – Мало тебе крови? Треть наших побита и поранена, надолго ли хватит остатних? А в Орде прибыло сил.
– Орда теряет больше. Хан понял: ему не взять Москвы силой, он хочет отворить Кремль хитростью.
– А повешенные мурзы? – спросил немолодой боярин с розовым сытым лицом, исполнявший при Остее роль мечника.
– Мурзы ли они? Скорее, то ордынские преступники.
– Но ведь хан желает посмотреть Кремль с полусотней лишь.
– Ты, Иван Семеныч, знаешь ли, што такое полусотня отборных нукеров? Ты с ними встречался когда-нибудь в сече? Ежели они займут ворота, их тремя сотнями не вышибешь. А за ними – тысячи, они пойдут живым тараном.
– Хан – не разбойник, он прислал грамоты за своей печатью, с настоящим послом, – упирался Морозов. – У нас довольно серебра и тряпок, штобы откупиться. Головы дороже. Станем упираться – тогда уж точно конец: не силой – измором возьмут. Им теперь спешить некуда.
– Врешь, боярин! – Олекса вскочил, стукнул в пол ножнами меча. – Рано хоронишь Донского! Подметное письмо лживо. Хан в своих грамотах и не заикнулся, што побил наши рати.
– Может, он нарошно пытает наше покорство, – вступил тот же холеный боярин. – Намек-то подал: ослушники-де наказаны.
– Похоже, так, Олекса Дмитрии, – отозвался архимандрит Яков, сидящий между хмурым Симеоном и словно бы отрешенным от земных страстей, седым как лунь игуменом Акинфием Крыловым.
– Не так, святой отец! Не так, бояре и выборные! Хан хвастает, што разорил наши волости. Беда тяжкая, да не смертельная. Врагу недешево станет его набег. Князья собирают полки, наши силы теперь множатся, ханские тают. Я верю – мы сокрушим Тохтамыша, как сокрушили Мамая. Надо верить, без веры мы – прах!
