– Не токмо. Землей рязанской шла Орда – никого не тронула, города обегала, не стоптала колоска. И нас по чести жаловал хан. На Оке он стоял, при нем князь Ольг гостевал. За одним столом оне пировали, нас посадили рядом. – Семен гукнул, громко засопел, но Кирдяпа не обратил на брата внимания. – Хан сказывал нам: он-де пришел наказать князя Митрея за неправды многие и обиды царскому величеству. Хто, мол, не противится ему, хочет по старине жить, тому он, великой хан, послужит защитой. При нас Ольгу ярлык своеручно выдал. И Михаиле Тверскому тож послал. Сказал: и нам-де выпишет.
– Выписал? – негромко спросил Олекса.
– А как жа! – Кирдяпа не понял насмешки. – Уж показывал. Все наши права старинные в той грамотке помянуты. И выходы он требует не по давней старине, а как платили при Джанибеке. Мне, говорит, людишек ваших не надобно, нашей-де царской казне токо разор: меньше людишек ясачных – меньше и приход. Мне, говорит, довольно мягкой рухляди, хлеба, воску и серебра.
– А золото годится?
– Господа думцы! – Остей свел брови.
– Про золото не сказывал, – слегка растерялся Кирдяпа, но тут же обнадежил: – Небось не откажется и от жемчугов.
– Вам-то он чего посулил от прибытков? – спросил Олекса. – Тридцать сребреников? Али побольше?
Кирдяпа набычился, тяжело засопел:
– Ты, боярин, пошто злобствуешь? Нам нынешний царь ордынской зла не творил, и мы старинного обычая не рушили. Митрей порушил ево и тем беду на вас навел.
– А ты забыл, княжонок, как ваши нижегородцы в чумной год перебили полторы тысячи нукеров хана вместе с послом? Какому обычаю следовали они, восставая на насильников? Ты забыл, как Нижний и все ваши волости пеплом по ветру развеивали? Как брата твово Ивана лютой смерти предали на Пьяне и сколько ратников ваших там было порезано? Забыл, что женками вашими и детишками торгуют ныне на всех невольничьих рынках за морем? Коротка же ваша память, княжата. Вы небось и то забыли, што за пьянский позор московский воевода Федор Андреевич Свибл с врагом посчитался?
– Да Бегича с Мамаем на нас же тогда навел! – крикнул вдруг Семен резким петушиным голосом.
– Бегичу с Мамаем мы свернули поганые шеи. И Тохтамышу давно свернули бы, не отойди вы от русского дела. Вот слушаю вас и дивлюсь: будто не княжичи вы, а бродячие побирушки. Знаете ли вы старинный-то наш обычай – мечом гнать ворога с родной земли, пока не прошиб его кровавый пот! Да коли теперь Москва не устоит, хан передавит вас, как тараканов. Он вам покажет права, олухи царя небесного!
– Не богохульствуй, Олекса Дмитрич, – строго сказал седой игумен. – И гневливое слово придержи. В несчастье господь милует смиренных и терпеливых.
– Какому смирению учишь, отче, перед кем?
– Погоди, Олекса, – прервал Остей. – Вы, княжичи, зачем пришли к нам? Уговаривать нас отворить хану ворота?
Кирдяпа отер вспотевшее лицо рукавом, угрюмо ответил:
– Не время вам теперича безумствовать. Тебе, княже, надо идти к хану с покорством. Он возьмет откуп да и – прочь. Зачем ему изводить ваш корень, ежли выходы станете платить? Да нелюби не выказали бы к наместнику, коего он даст вам.
Стало тихо, Остей спросил:
– Зачем наместник Москве при живом государе?
– Нету вашего государя, – буркнул Кирдяпа, опуская глаза. – Побиты и Митрей Иваныч, и Володимир Ондреич, а иде княжата ихние, не ведаю. Хан небось в Сарай отослал, коли живы.
Стало слышно, как ноет и бьется в зеленое пузырчатое стекло обессилевшая муха.
– Сами видали побитых князей? – сухо, спокойно спросил Остей.
– Он видал. – Кирдяпа отступил, вытолкнул вперед таившегося за его спиной попа. – Сказывай, отче.
Поп всхлипнул, слезы обильно хлынули из его глаз, омочив редкие усы и бороденку. Симеон строго спросил:
– Кто таков, сыне? Какой епископии, какого прихода?
– С Литвы я, отче. Полоцкой епископии, сам приход держал в сельце Рядовичи, не слыхали? – Поп утер глаза. – К Сергию шел в обитель, да не застал. Сказали, будто ко князю великому отъехал он в Переславль. – Темные глаза попа, быстро обежав думцев, скрылись, он снова тихо всхлипнул. – Туда я и направился с молитвой, да татары в пути полонили меня. Оно, грех сетовать – не оскорбили сана мово, в товарах везли. Как-то ихний начальник спрашивает: можешь ли целить раны? Говорю: доводилось. Он и зовет меня: пошли, мол, со мной, может, спасешь кого из живых ваших, православных то есть. Пришли – господи, спаси и помилуй нас! – У попа вырвался стон и снова хлынули слезы. – Поле над речкой широкое и все, как есть, телами кровавыми устлано. Своих Орда, видать, собрала, одни наши – безбронные, догола раздетые и разутые… – В молчании ждала дума, пока рассказчик справится со слезами. – Мужики там какие-то ходят, знать, татары согнали – хоронить. Мне бы молитвы читать по усопшим, я же во гневе безумном страшные кары на душегубов призываю… Мурза ихний посмеивается да говорит мне: поди, мол, поп, глянь последний раз на московских князей, нынче их зароют в одной яме со всеми. Иду – ноги едва несут, – и вижу: лежат двое рядышком в одних рубахах нательных, у обоих черные стрелы великие в грудях торчат… Снял я крест…
