– Рублевской работы – ее ни стрела, ни клевец, ни копье не осилят. Данило вязал для отца, да не успел к Донскому походу. После довязал и как память хранил. А перед смертью завещал мне. Поди-ка ближе…
Анюта встала, приблизилась, он ощутил ее волнующее тепло, обнял. Потом стал одевать в броню. Она покорно позволяла, все так же недоуменно улыбаясь. Олекса надел на нее стальной шлем, опустил забрало.
– Ух, до чего страшна личина – не дай бог, стану тебя целовать, и увидится этот клыкастый череп! Ну, да главное – шлем как раз будет, ежели косу уложить короной. Панцирь-то великоват. Оденем тебя потеплее, теперь не петровки.
– Начто мне этакий наряд? – Анюта откинула стальную маску.
– Станешь моим оруженосцем. Не отпущу завтра ни на шаг. Копье и щит тебе тяжеловаты, возьмешь мой саадак и кончар – они как раз могут пригодиться.
– Уж не надумал ли ты в поле воевать с Ордой?
– Боюсь, как бы завтра Кремль полем не стал.
– Господи! – Она скинула шлем. – Ты говоришь об этом так спокойно.
– Што мне, кричать? Да и кричал – не услыхали.
– Хан же грамоты прислал, слово дал Москвы не трогать.
– Вот и ты, Анюта! С тех пор как Москва колотит ордынцев, она забывать стала, с кем дело имеет. Оставим это, ничего уж не переменить. В седле-то удержишься?
– Через Орду проехала с Вавилой. Да и с княгиней Оленой езживала, она у нас отчаянная. А ты правда меня возьмешь?
– Возьму. Только держись позади, за моей правой рукой, и наперед не выскакивай… А теперь иди ко мне. Какая ты железная и холодная. Ну ее сегодня, эту бронь! – Он стал нетерпеливо снимать с девушки панцирь, задул свечи…
Сколько прошло времени, Олекса не знал, но почуял близость рассвета и оборвал тоненький смутный сон. Анюта спала на его руке, дышала ровно, едва слышно. Жалко будить, но продлить ночь не в силах самый счастливый человек. Он поцеловал ее, она открыла глаза, прильнула к нему…
– Пора, Анюта, пора…
С самого вечера к ним никто не толкнулся, – значит, Орда вела себя смирно. Когда вышли из терема, начальник стражи с недоумением воззрился на невысокого воина в блестящем панцире рядом с боярином. Бледная заря прорезалась на востоке, перила крыльца влажны от росы.
– Я – в храм на часок, – сказал Олекса десятнику. – Отряду готовиться.
Анюта шла за ним, ни о чем не спрашивая. Церковь Иоанна Лествичника была отворена, десятка три женщин, в большинстве старушки, молились перед амвоном. Седовласый священник вполголоса читал молитву, держа перед собой потертую книгу. Олекса с трудом узнавал церковь, где он числился прихожанином – вдоль ее стен, до самого верхнего придела, грудами лежали книги и свитки пергаментов. Приблизились к амвону, поп прервал чтение.
– Прости, батюшка, но дело неотложное. Обвенчай нас.
Поп положил книгу на аналой, посмотрел на просителей:
– А где же ваши невесты?
Олекса смутился и лишь теперь обнаружил, что стоит в храме перед священником, не обнажив головы, торопливо снял шлем, стал помогать Анюте. Коса упала ей на плечи, поп улыбнулся:
– Понятно. Надень: коли венца нет – и это сгодится. Мужней жене негоже стоять непокрытой. Косу-то расплести бы надо, да уж ладно. Как звать невесту?
– Анна, – прошептала девушка.
– Родителей-то спросила?
– Сирота она, – ответил Олекса. – При княгине Олене служит, и той нет.
– Понятно. Помоги мне, Олекса Дмитрич, аналой перенести.
Женщины, прервав молитвы, неотрывно следили за начавшимся обрядом.
– Венчается раб божий Олександр и раба божия Анна…
Олекса видел, как сильно дрожит свеча в руке Анюты, и боялся, что выпадет. Это был бы недобрый знак. Он уже хотел незаметно поддержать ее руку, но поп не затягивал обряда, и когда Анюта сказала: «Да» – рука ее стала тверже. Олекса поцеловал холопные губы жены и вдруг подумал: «Куда же я тяну ее, такую слабую, в воинский отряд?»
– Дай вам бог долгих лет и добрых детей, – услышал чьи-то напутственные слова.
За дверью церкви Анюта расплакалась, Олекса обнял ее, ничего не говоря. Все произошло быстро, буднично, что и самому стало жаль чего-то. В Успенском храме зазвонил колокол, ему откликнулась звонница в Чудовом монастыре, потом подали свои медные голоса Архангельский собор и Спасский монастырь, бухнуло, поплыло басовитым раскатом над головой – в церкви Иоанна Лествичника был самый могучий колокол. Колокольный хор будто славил молодых и новую жизнь, которую несли они в этот мир. Несмотря на все тревоги, бронзовый перезвон будил в душе неясную грозную радость, веру в собственное бессмертие и бессмертие правды, за которую он сражался. Олекса почувствовал близость бога. Да и где же ему быть, всеблагому, если не среди тех, кто из последних сил защищает свою жизнь, свои дома, свободу и жизнь детей?
Дорогой сказал:
– Не годишься ты в оруженосцы, женушка моя. Оставлю я тебя с Ариной – тебе не привыкать за мальцами смотреть.
– Нет уж, Олекса Дмитрич! То отпускать не хотел, а повенчались – норовишь от женки подальше? Не от телесной слабости я, Олексаша, свечу-то едва не обронила. Женщина я. Не поймешь ты, сокол мой, что для женщины венчанье. А уж такое венчанье…
