Путь посольства лежал через Коломну, ставшую как бы далеко выдвинутой московской заставой с юго-востока. Отряд Тупика на день опередил послов. Воины отдыхали. Уже скинувший доспехи Тупик вышел на подворье, привлеченный шумом, и увидел в толпе дружинников приземистого человека нерусской наружности в сером халате и лохматой шапке. Тот быстро подошел, покачиваясь на кривоватых ногах степняка, в лице его и узких глазах сквозила пьяная усталость. Заметил Тупик и пару взмыленных лошадей у коновязи.
– Откуда гонец?
– Беда, боярин Васка! – выкрикнул татарин. – Беда пришел на Мещер-Сарай! Спасай, Васка!
У Тупика поползли брови на лоб: какой это там «Сарай» спасать надо? И где он видел этого человека?
– Коназ Хасан нету – Мещера ходил, где искат, когда воротит? Коназ нет – два сотня чужих пришел. Авдул богатур меня звал: скакай, Маметша, на Коломна. Спасат нада Мещер-Сарай. Тридесят джигитов там, бабы, ребята.
Так вот оно что: в отсутствие Хасана на Городец-Мещерский совершено нападение. Если враг случайный – не так страшно. А если отряд ханский?!
– Когда случилось, Маметша? Ты-то как прорвался?
– Шибко скакал я, боярин Васка. Мой конь сытый, стоял долго. Его конь худой, шел лесом – где догнат? Вчера обед звонил – я там, нынче обед звонит – я здес. Авдул-богатур говорил: ден – стоим, другой ден – стоим. Третий ден – лежим, нет Мещер-Сарай.
Коли спасать – нельзя медлить минуты. Но как же со встречей посольства? Дело-то нешуточное. Поймет ли государь? Должен понять: военный набег на московские владения!
– Алешка, Микула! Всем – сбор, сыщите десятских. Коней седлать. Я – к воеводе.
По счастью, коломенский тысяцкий Василий Вельяминов оказался в своем тереме. Августовский день выдался жарким, воевода сидел в столовой палате, простоволосый, в распущенной рубахе, прохлаждаясь клюквенным квасом из ледника. Тупик с порога стал выкладывать вести, боярин, слушая, не отрывался от кружки, лишь поглядывал исподлобья серыми прозрачными глазами. Допил квас, отер ладонью подстриженную русую бородку, рявкнул в дверь:
– Эй, кто там есть, живо ко мне!
Вбежавшему отроку приказал немедленно поднимать по тревоге воинов, находящихся в детинце. На дворе часто зазвенело било.
– Ты выпей квасу-то. – Вельяминов пододвинул Тупику полную кружку. – Городец под моим досмотром, сотни поведу сам.
– Василь Васильич! – взмолился Тупик. – Хасан друг мой, в Мамаевой яме побратались.
– Друг! А у меня счет с Ордой не кончен за брата Микулу. И кому государь велел провожать посольство – тебе али мне?
– Государь простит – дело военное. Я ж дорогу лучше всех знаю. Этот Маметша еле на ногах держится, уснет в седле.
– Уговорил. Коль што – вместе ответим. Я оставлю полусотню для встречи послов, ты же в нее своих, московских, десяток добавь с хорошим начальником.
– Коней бы заводных, Василь Васильич.
– Табун в отгоне, за Окой, долго ждать. Ниче – кони у нас добрые, мы в детинце-то не шибко засиживаемся.
Скоро полторы сотни всадников выступили из городских ворот и рысью двинулись к броду через Москву. Со стены детинца их провожали тревожные взгляды, пока не скрылись в сосновом бору.
Долги старинные версты, а их до Городца, почитай, сотня. Только ночью, в самую темень, Вельяминов дал отдых людям и лошадям; напоили коней в лесной речушке, задали им ячменя, спали два часа в траве, возле конских копыт. Едва заря прорезалась – вскочили, сухари и вяленину грызли в седлах, запивая водой из кожаных и медных баклаг. Днем сделали тоже лишь один привал. Воины, привычные к походам, словно кочевники: в седлах едят, отдыхают, даже и спят попеременно: лошадей же вымучивать до предела нельзя: к бою готовились. За полдень в восточной стороне увидели косые столбы серого дыма. Что это – сигналы тревоги или пожары? Ускорили бег лошадей. Встретили деревеньку в два двора. Дома обжитые, в огородах зеленеют репа, лук и горох, круглятся сизыми боками кочаны капусты, кое-где бродят куры, а – ни людей, ни скота. Видно, дымы в небе спугнули крестьян. Душа Тупика заныла и ожесточилась: снова по урманам забиваются русские люди. Доколе ж?!
Перед закатом открылась знакомая приокская долина, солнце светило в спину всадникам, и ясно виделся холм, где стоял Городец-Мещерский. Тупик смежил глаза, открыл вновь, и сквозь стиснутые зубы прорвался стон: Городца больше не было. Только стена зияла черными язвами прожогов, но – ни башен над нею, ни восьмигранного купола церкви, ни покатой крыши княжеского терема. Дымок еще курился над холмом, на всадников пахнуло гарью.
– Опоздали, – мрачно произнес Вельяминов. – И Хасан опоздал либо, хуже того, – побит со всеми своими.
