- Я люблю укрощать злых сучек, с ними ночная кошма мягче. - Куремса схватил девицу за острое плечо, и тогда она с ненавистью плюнула ему в лицо. Куремса вскочил, изо рта его вырвалось шипение.
- Я же говорил, наян…
Девки помертвели, только маленькая злючка продолжала жечь сотника взглядом, словно хотела испепелить.
- Лесная гадюка, ты ищешь смерти? Я помогу тебе, но прежде ты испытаешь мужскую силу. Я хочу, чтобы ты попала в ад, а туда девственниц не принимают. - Куремса оборотился к десятнику: - Отведи ее, Орка, в пустой балаган и забей рот тряпкой. Если хочешь - ты первый начнешь учить ее любви, после того как выколотим из смердов признания.
Воины раздули большой огонь, свежевали баранов, грели воду в медном котле.
- Наян, один или два мальчишки сбежали, - сообщил нукер.
- Надо поторопиться с допросом, не то упустим других. - Сотник подошел к костру, спросил разведчика: - Что они ответили?
- Ты сам слышишь их ответ, наян.
Куремса снова зашипел, ухватил железными пальцами нестриженые волосы мальчишки, запрокинул ему голову, грозя сломать шею. Подросток заплакал от боли.
- Дяденька, я не знаю, вот ей-богу не знаю, игде подевались другие все.
- Мальчишка, наверное, не знает, - равнодушно сказал харабарчи. - Парень может не знать. А старик знает.
По знаку сотника воины опрокинули старого пастуха на спину. Рыжая с сединой бородка острым клином уставилась в небо, глаза были закрыты - старик казался неживым. Один из нукеров сел ему на тощий живот, другой - на ноги, стащил лапти и онучи, обнажив синеватые жилистые ступни с грязными, загнутыми ногтями. Десятник выхватил из костра красную дымящуюся головешку и ткнул в голую пятку. Запахло горелым мясом, пастух застонал, не разжимая рта. Парень заговорил:
- Дурачье! Што вы делаетя? Хотитя, штобы он указал вам дорогу, а самого обезножили.
Харабарчи перевел, сотник подскочил к парню:
- Ты поведешь нас! Тебе мы сохраним пятки, но выжгем спину, а также заставим тебя сожрать собственные уши, прижарив их сначала на твоих волосах.
- Зачем столько хлопот, мурза? - На веснушчатом лице парня появилась улыбка. - Я и так укажу тебе дорогу, ежели не забоишься болота.
- Он укажет, - равнодушно произнес харабарчи. - Молодому пытка страшней.
- Ежели отпуститя, как сулили.
Старый пастух застонал, повернул голову и плюнул в сторону парня. Сотник довольно засмеялся:
- Старого пса надо повесить на суку. - Он выразительно провел рукой по шее. - Нам безногие рабы ни к чему.
- Ты обещал, мурза, отпустить всех! - твердо заговорил парень. - Девок - тож. Иначе не поведу, хоть на куски рвитя.
Сотник выслушал переводчика, хлопнул парня по плечу:
- Слово Куремсы - верное. Отпущу, когда ты исполнишь свое.
- Подождите, ироды, вот придет мой Алешка с боярином Василием, он за все спросит! - прохрипел пастух. - А тебе, страмец конопатый, будет петля на осине, коли выдашь.
- Не лайся, дед Лука. Черное болото - што пузо коровье: дорога туда узка, а сколь ни влезет - все сварится. Помирать все одно придется - на осине ли, в омуте либо на полатях.
Старика и парня оттащили от костра, отвели к ним и подростков, для верности связав им ноги. Повеселевший сотник стал поторапливать воинов у костра, и скоро поляна наполнилась запахом баранины, закипающей в котле.
- Эй, Орка, тряхни хитреца Сеида, я сам видел, как он наполнял турсуки веселым питьем!
Нукеры осклабились - сотник, ради первой удачи, решил развязать один бурдючок, значит, им тоже позволит. Сняли котел с огня, обсев его кружком, хватали руками горячее полусырое мясо, рвали руками и зубами, жадно проглатывали, запивая сбродившим медом, быстро пьянея от хмеля и обильной еды. Осовелые глаза сотника все чаще обращались к балагану со строптивой полонянкой. Ему нравились большие белотелые женщины, но тех, что сидели в другом балагане, лучше приберечь - вдруг иной добычи не попадется? Плевок на его лице высох, голова кружилась, и злючка становилась все желаннее.
- Я, пожалуй, сам начну учить ее любви, - сказал он, вставая. - Десятник пойдет за мной, остальные пусть кинут жребий.
Нукеры оживленно загалдели, провожая начальника завистливыми взглядами и скабрезными напутствиями. Вышел он не скоро, неся халат на руке, постоял, кивнул десятнику: ступай. Потом молча сидел у костра, потягивая мед прямо из бурдюка, пока вернувшийся десятник не спросил его:
- Что теперь делать с ней, наян?
- Почему ты спрашиваешь, Орка? - Сотник с пьяной ухмылкой покосился на понуро сидящих поодаль мужиков. - Я ведь обещал отпустить их всех. Эту, наверное, можно отпустить. Пусть сама утопится - мне такие попадались. Садись и пей.
Десятник налил себе меду в деревянную чашку, но не донес до рта - длинная желтая тростина насквозь пронзила его бедро, вошла в другое, - словно сшила ноги вместе. Орка взвился от боли и упал лицом прямо в огонь, покатился, завизжал, как свинья, почуявшая нож под сердцем. Куремсу спас стальной панцирь - бронебойная стрела прошла сдвоенную кольчугу на сгибе локтя и остановилась, не дотянувшись длинным граненым жалом до левого соска.
