Димитрий шагнул к молодому боярину, сжал громадные кулаки:
- Смотри мне в глаза, Васька! Неужто нутро твое не сожгло стыдом, пока слушал гонца? Бояре Москву бросили, бояре Москву предали, и первый - воевода Морозов. Ты слыхал, до чего Москва дожила? - до веча! Суконник Адам, кузнец Клещ, бронник Рублев - вот на ком ныне стоит Москва, вот кем Русь держится! - Димитрий отступил от Вельяминова, словно бы с удивлением оглядел думцев. - Да нужны ли мы нынче Москве? Надо ли посылать туда кого, ежели там свои воеводы нашлись вместо сбежавших? Пошлешь, а он, гляди, дорогой животом ослабнет да и удерет. - Вдруг сорвал горностаевую шапку, шмякнул об пол. - Пропади она пропадом такая власть! Над людьми княжить готов, над ворами - никогда!
Он пошел к двери, распластав полы малинового охабня, бояре отступали с дороги. Громко хлопнула дверь.
- Господи Исусе, што теперича будет? - простонал Квашня. - А ты, Васька, как смел государю перечить? Разбранил - эко дело! - брань на вороту не виснет. На то он и государь, штобы построжиться - кто нас, бояр, жучить-то будет?
- Дмитрий Михалыч, поди хоть ты за ним, успокой, он тебя любит, - попросил Свибл.
- Не надо за ним ходить, - ответил Боброк-Волынский. - Правый гнев - што гроза, гремит недолго. Давайте подумаем, кого в Москву воеводой пошлем.
- Ну, братец, сука вилючая! - ругнулся в углу молодой Михаил Морозов. - Навеки род наш опозорил. Сам поеду, отыщу и заставлю в Москву воротиться, хотя бы простым ратником.
- Доброе дело, Миша, - кивнул Тимофей Вельяминов. - А я бы согласился повоеводствовать.
- Большой полк на тебе, Тимофей, - строго сказал Боброк.
- Коли доверит мне государь, готов ехать сейчас же, - вызвался старший Ольгердович.
- И тебе нельзя, Дмитрий. Ты в поле не раз испытан. Может случиться битва грозная, как на Непрядве, а опытных воевод у нас мало. Москва - не вся Русь.
- Может, Свибла?
- Эх, государи мои, стар уж я ратничать, - вздохнул седовласый боярин. - Два года назад вовсю мечом управлялся, а ныне, боюсь, со стены ветром сдует. В Москве народ языкастый - просмеют. Вот чего я думаю: там теперь нужен человек именитый, хотя бы и молодой. Адама я знаю - хват. Порядок он со своими выборными устроит как надо. Воевода сидельцам необходим - вроде хоругви княжеской. Конешно, в воинском деле соображать должен.
- Золотое твое слово, Федор Андреич, - откликнулся Боброк. - И далеко за таким ходить не надо. Чем Остей не воевода? Внук Ольгерда, под Смоленском и Псковом отличался, тевтонов бил, сам в осаде полоцкой сиживал. Язык наш не хуже свово знает, крещен опять же православным обычаем, как и великий дед его*. (* Официальным языком в Литве того времени был русский язык. Великий литовский князь Ольгерд принял крещение перед смертью.)
Бояре с любопытством посматривали на Остея; молодой литвин стоял среди раздавшегося собрания натянутый, как тетива, рука вцепилась в отворот зеленого жупана, смуглое лицо пылало смущением.
- Ты-то чего скажешь, дядюшка?
Дмитрий Ольгердович дернул себя за сивый ус, покряхтел:
- Не молод ли?
- И-и, государь мой! - Свибл зевнул, перекрестил рот. - Молодость - не укор. Донской в девять лет водил рати.
- При нем тогда вон какие соколы были - ты сам, Федор Андреич, да Вельяминов покойный, да Кобыла, да Боброк, да Минин, да Монастырев, да иные прочие.
- Думаешь, на стенах Адам с выборными будут хуже нас?
- Сам чего скажешь, Остей? - спросил старший Вельяминов.
- Когда мне Донской поверит - умру за Москву! - ответил молодой князь срывающимся голосом.
- Умереть не хитро, Остей, город отстоять надо…
Уходила на восток гроза, очищалось небо, в белесой пене еще бушевало Плещеево озеро.
На другой день после веча толпы посадских и беженцев хлынули в Кремль. В шуме и толкотне старшины сбивались с ног, разводя людей. Посадские, зареченские, загорские хотели поселиться вместе и поближе к своим сотням, поставленным на стены. Это было важно и для крепости осады. К полудню начал водворяться порядок. Для покидающих Москву отвели Никольские ворота. Здесь, близ стены, стояли пустые житницы купца Брюханова. Хитрюга-лабазник, едва донеслись тревожные вести из Казани, снарядил обозы в далекий Торжок, будто бы на большие осенние торжища, и когда в Москве ударил первый набат, в доме его и клетях - шаром покати. Лишь наемный вольный работник, Как тогда говорили - казак, Гришка Бычара богатырским храпом сотрясал по ночам стены пустого амбара. Оставшись без дела, он пристал к воротникам, а в брюхановские амбары складывали добро, отнятое у бегущих из города. Что поценнее, бросали в лари, поставленные прямо в воротах, и специальный дьяк из чернецов каждую вещь записывал в особую книгу - будь то серебряный пояс, жемчужное ожерелье, золотой гребень или сермяжный зипун. Ни просьбы, ни слезы, ни брань, ни угрозы нажаловаться государю не помогали - воротники оставляли беглецам лишь тягло да самое необходимое в пути.
