- Дорогу владыке! - крикнул передний дружинник митрополита. Бердыши не шевельнулись.
- Вертай к Никольским - тамо пущают лататошников! - рявкнул детина со светлой кудрявой бородой.
- Ослеп, окаянный, не вишь, кто едет?
- Мне все едино - не велено здесь пущать. Вот кабы с энтой стороны! - Детина, ухмыляясь, стал чесать деревянным гребнем свою роскошную бороду.
Дружинник схватился было за меч, тогда воротник, бросив привязанный к поясу гребень, стиснул бердыш обеими руками:
- Эй, человече, не шуткуй! Вольному казаку Гришке Бычаре терять неча, окромя головы.
Усевшийся в возке Киприан откинул полог, встал, строго оглянулся. В его дружине тридцать мечей, но не прорываться же силой. Сдержанно сказал:
- Пусть начальника позовут.
Постучали в стену башни, скоро из боковой двери вышел пушкарь Вавила. Увидел владыку, смутился, отвесил поклон.
- Вели им освободить ворота, - потребовал начальник дружины. Вавила дал знак воротникам, потом смело глянул на Киприана:
- И ты, святой владыка, бросаешь народ в такой час?
Кровь кинулась в лицо Киприану, проклятья готовы были сорваться с уст, но лишь дрогнула рука, сжимающая тяжелый самшитовый посох.
- Нечестивец! - крикнул начальник дружины. - Кого допрашиваешь, как посмел?
- На то и поставлен, штобы спрашивать.
- Распустились, псы чумные, дорвались до власти! Ужо воротится государь, он вам покажет!
- Кому покажет, а кому и откажет. Езжайте, покуда ворота отворены. Да метлу бы прицепили, што ль, сзади.
Киприан скрылся в возке. Его била дрожь, руки сводило на посохе - так бы и ткнул острием в разбойничье рыло этого самозваного начальника. Где, в какой христианской земле возможно подобное? Им бы ниц падать пред святителем, они же только что в лицо не плюют. Он ли не радел для них, сжигая себя в трудах по устроению митрополии, он ли не замышлял новых духовных подвигов ради величия Москвы и ее государя, он ли не пытался остеречь Димитрия от необдуманных решений, которые и навлекли на Москву бедствия?
Язычники проклятые - все язычники с их нынешним князем! Триста уж лет Христу молятся, в церкви ходят, а верят в леших, водяных, русалок и прочую нечисть, богу кваса и домовым втайне приносят подношения. На святые праздники поют поганые песни о своем Яриле и Перуне, пророка Илью и святого Георгия со Сварогом путают, великомученика Власия - с Белесом, и нет апостола либо иного христианского святого, коего бы не подменяли они в мыслях языческим демоном. В постные дни тайком жрут скоромное, дуют меды и брагу, с бабами грешат на ложе, а после каются с таким видом, будто их к тому принуждали силой.
Вчера в храме Иоанна Лествичника смотрел он книги и пергаменты, свезенные из подмосковных церквей. И что же нашел среди богослужебных списков, апостольских учений, заветов и наставлений столпов православия? Попадались там воинские песни и повести, где слова нет о Христе-спасителе и святой троице, но в каждой строке поминаются языческие божества, славятся демоны стихий и герои языческих времен, воспеваются златовласые девы, подвиги ради их благосклонности и человеческой гордыни. И бывальщины попадались такие, где не только что князь, но и смерд выступает героем, почти равным богу. Больше всего потрясла Киприана ветхая скрижаль с непонятными языческими знаками, и волосы дыбом встают от одной лишь догадки - что там может быть написано. Раз берегут ее, значит, кто-то и читает, а возможно, переписывает?
Да пусть уж татары сожгут адскую скверну вместе с опоганенными храмами!
Великий Спас, ты прости невольное пожелание, пропусти мимо ушей. Ты читаешь на дне души человеческой, и разве желает Киприан несчастья этим людям, как бы ни были велики их грехи! Невольно творят они зло себе, как творят его несмышленые дети. Избавь, господи, от беды их - останови, устраши хана, яви ему лик свой во всей грозе. И клянется тебе грешный митрополит Киприан - своими руками спалит он нечистые пергаменты, воротясь в Москву, неустанными трудами, непримиримостью и проникновенным словом станет выжигать липкую паутину язычества в душах своей паствы - ради ее спасения.
Московские воротники не ведали о бурях в душе владыки, занимало их более приземленное.
- Возы-то эвон какие наворотил, - заметил младший. - Опростать бы, как у всех прочих.
- Пущай везет, не свое небось, церковное, - отозвался бородач, назвавшийся Бычарой. - И без того как бы не проклянул - владыка все ж.
- Владыка - за юбкой княгинюшки нашей вяжется.
- Ты не забрехивайся, молокосос. Третий лишь день, как разрешилась она от бремени. Страх одолел владыку, государыня отъезжает - и он не стерпел, побег следом.
- То-то - следом. Уж замечено: князь в отъезд, а он - в терем ево, коло княгини трется. Чей ишшо приплод?
- Я те вот как тресну по башке бердышем! - рассердился Бычара. - Святая она, все знают. К черноризцам душой льнет, оне и пользуются ее добротой для выгод своих. А слухи эти нечистые враг сеет - штоб государю досадить, с женой развести, с родичами ее поссорить.
- Ты-то почем знаешь? - Младший покосился на бердыш соседа.
