— И земля у их, бесов, земляная, и сосняк сосновый, а про ельник не скажу — весь осиновый.
— Ты не шуткуй про землицу-то. Вот под Нижним аль Костромой репа по полупуду родится, зернину брось — куст колосьев. У нас же не то. Пошто так?
— Эка! — отозвался Микула. — В нижегородском краю день едешь — едва деревню найдешь, у нас же кинь камень — в мужика попадешь. Тощает землица. У бабы и то вон первый здоровее всех родится.
— Здесь, говорят, хлеба почти не сеют. Зато льна берут богато и в неметчину с выгодой продают.
— Новгород свово не упустит, — заметил пожилой дружинник. — Но земля-матушка, чего не родит она? Не зря ж говорят про нее — всех жирней она на свете.
— Не скажи, — возразил Додон. — Небось пузо купца Брюханова пожирнее здешней землицы.
Кметы залились смехом.
От возка святых отцов подали сигнал привала. Спешились, развели костры на краю леска. В котлах забулькала ключевая вода. Дружинники-монахи обедали отдельно, вместе со своими пастырями. Скоро от их костра потянуло соблазнительным запахом варева, Мишка заворчал:
— От боровья! Небось горох жрут, нам же снова — кавардак да осетрину с белужьей икрой. Воротит уж!
— Сходи да попроси, небось вырешат, — предложил Алешка.
— Я те схожу! — пригрозил Тупик. — Ты, Мишка, не дразни мне людей. Надоела осетрина с кавардаком — ступай в посадские торгаши, там каждый день горох лопают.
Мишка исподлобья глянул на сотского, ничего не сказал. Когда же сытые дружинники прилегли на потниках и Тупик отошел поглядеть коней, Мишка нагнал его:
— Пошто злишься, боярин? Аль я твоей женке ребенка сделал?
— Што говоришь?! — Тупик схватил Мишку за грудь.
— То и говорю, Василь Андреич. Настя-то вот-вот разрешится. От меня она не могла. Бил я ее, сказала — от тебя. Не обманывает — не та баба.
— Ты бил ее? С ребенком в животе?!
— Ее бил, по заднему месту, — усмехнулся Мишка. — Ребенка не трогал — чужих не бью.
Тупик снова ухватил дружинника, притиснул к сосне.
— Брось, Василь Андреич, я могу и покрепче тряхнуть. Не трону ее больше. Она и попу сказала, что не мой ребенок. Только куды ее теперича? Обратно в деревню — дак отец не примет без твоей воли. Я-то уж себе купецку дочку выглядел. Она согласна, а купец стар, наследство за мной будет… Дал бы ты мне пару рублишек на развод, Василь Андреич, а? Расходы ж…
Тупик торопливо расстегнул кошель.
— Я — дрянь, но ты, Мишка!.. Неуж ты русский? А Настену… Не твоя забота, как ее теперь устроить.
— Русский я, Василь Андреич. Потому и гоню жану неверную. Токо уж ты не лезь в это дело. Моя жана — я и устрою.
— Зачем же соглашался жениться? Неуж не понимаешь — сам ты во всем виноват! Хотя и я…
— Кто говорил — отец, мол, справный? Я и подумал — приданое за ней изрядное. А Стреха — жох, полушки не дал. Не баба нужна мне, боярин, но казна. С казной любую бабу добуду.
Тупик смотрел в широкую спину Мишки с растущим отвращением к происшедшему. Двумя рублями за Настену его расплатился — по цене вырванной бороды, — и он взял! Сам попросил!.. А если она узнает? Если узнает Дарья?..
На следующий день с берега речки Жилотуг глазам моссковских посланцев явились серые башни каменной новгородской стены, вознесенной над могучими земляными раскатами, в вечереющих лучах засияли храмовые купола Софии и множества монастырей, обступивших северную столицу Руси…
Месяц больших трав был в разгаре, когда Тохтамыш объявил смотр войску. Мурзы и наяны ждали этого: большая охота — хороший повод проверить военную готовность. На ковыльной равнине близ Сарая-Берке собрались многие тысячи всадников при полном походном снаряжении. Не было лишь Кутлабуги да Едигея — первый должен скоро подойти, а второй ждал ханскую охоту в своих владениях. Кутлабуга — единственный из военачальников, кто знал об истинных намерениях Тохтамыша, Едигей же, сам того не ведая, оставался поберечь ордынские тылы, чего он потом так и не простил хану Тохтамышу.
Еще до смотра в ханскую ставку был вызван Батарбек — начальник сильнейшего в Орде тумена. Третьим в шатре находился царевич Акхозя.
— Тебе, Батарбек, — заговорил хан, — знакомы все дороги на Русь, Акхозя ходил только до Нижнего Новгорода. Стань ему верным учителем. — Темник молча поклонился. — С пятью тысячами воинов вы пойдете в Казань. Там в эту пору много русских купцов. Убивать их не надо, купцов мы бережем. Отбери у них все имущество, скажи: это в счет многолетних долгов московского князя. Лучшие чамбулы эмира подчини себе, потом переправься через Итиль — лодий у тебя будет довольно. — Каменное лицо Батарбека потрескалось от удовольствия. — Пойдешь от Казани прямо на Москву, как можно быстрее и как можно незаметнее. — Хан подозвал темника к разложенному чертежу, провел ногтем, обозначая путь тумена. — Там, где пройдешь, не оставляй ничего. Вот отсюда пошли одну тысячу на Владимир, другую — на Суздаль. Тысячникам города брать изгоном, с налета. Если не удастся — уходить сразу, к Москве. Что тебе непонятно?
Батарбек поклонился всем телом, как деревянный болванчик, достал войлок лицом.
— Мы слышали — мы исполним.
