Было еще светло, в тереме не зажигали свечей, вечерний луч, просачиваясь в слюдяные оконца, озарял простое убранство княжеской гостевой. Навощенный дубовый пол, дубовый стол посередине, деревянные стулья с незатейливой резьбой, лавки у стен, над ними на медных гвоздях развешаны щиты, мечи, саадаки, кинжалы, шкуры медведей, рысей и волков, лосиные и оленьи рога. В красном углу — образ Спаса и Богородицы с ребенком.
В дальнем углу с лавки поднялся пожилой поп, благословил вошедших, певуче заговорил:
— Слыхал я, батюшка боярин, ты князю большой друг, так помоги решить спор наш.
— Зря ты, отче, впутываешь дорогого гостя в это дело, — с досадой сказал Хасан.
— Заговорили — так уж выкладывайте, — отозвался Тупик.
— Да просят мечеть наши мусульмане. Хотя бы за стенами…
— Не мечеть надо ставить, — запричитал поп. — Крестить надо весь народишко, в веру святую обратить.
— Так ты и крести, коли можешь! Тогда речи не будет о мечети.
— Не простое это дело, княже. Люди качаются, время надобно — разуверить их в басурманстве и язычестве поганом.
— Время! Им молиться каждый день надо. Мне тысячник Авдул снова сказал нынче — его люди собираются муллу привезти. Есть в Казани такой, старый доброхот Руси. А коли мечети не поставим, он глянет да и уйдет от нас.
— И бог с ним! Нам единая вера потребна.
— Ты бы, отче, коломенского епископа Герасима поспрошал, — посоветовал Тупик. — Он умеет смотреть далеко. Будет у вас мечеть — новый народ повалит в удел. А уж дело святых отцов — перетягивать их в церковь. Запретом же легко отпугнуть тех, кто нынче не хочет креститься. Да и разнесется — будто мы на Руси к иноверцам нетерпимы, крест на шею силой вешаем. Государь даже язычников силой крестить запрещает.
— Дак ты думаешь, батюшка боярин, епископ Герасим не станет возражать против мечети? — поп смотрел удивленно.
— Я одно знаю: епископ Герасим государевым делом живет.
Священник помолчал, пригласил обоих к вечерне и удалился. Вошел слуга — высоченный сутуловатый молодец в белой рубахе, неслышно ступая босыми ногами, начал зажигать свечи в медных светцах, прибитых к стенам.
— Гаврила, довольно четырех свечей, — сказал Хасан. — Устинье скажи, чтобы позвала княжну Надежду. — Когда слуга удалился, глянул в глаза Тупика: — Не верится, что доживу до покрова, до нашей свадьбы. Очень боюсь за нее, Василий.
— Чего бы?
— Мне донесли: Тохтамыш ищет следы сгинувшей дочери Мамая. Зачем она ему? Хан может украсть человека даже за морями.
— Однако ты прибедняешься, князь, говоря, што в Орде у тебя нет ушей и глаз…
Незаметная дверь в стене, прикрытая медвежьей шкурой, отворилась. В сопровождении сухонькой горбатой старушки вошла бледнолицая девушка в длинном прямом сарафане из простой набойки. Жемчужная нить украшала ее темно-золотистые волосы, заплетенные в две тугие косы. Тупик, видевший девушку в ином наряде, посреди блестящей Мамаевой свиты, сейчас не узнал ее. Обыкновенная боярышня или дочка среднего купца. Но едва очи-миндалины обратились к нему и тут же словно скатились в медвежью полсть, разостланную на полу вместо ковра, вдруг нахлынуло такое, что Васька невольно начал шарить у пояса, ища свой меч: как будто стоит он, полоненный, посреди вражьего стана, и на нем испытывают колдовские чары…
— Княжна Надежда, — ласково заговорил Хасан. — Это мой побратим, московский боярин Василий Тупик. Я хочу, чтобы ты его полюбила, как я. Знай: если что случится со мной, у этого человека ты найдешь защиту.
Тупик поклонился, княжна сказала:
— Тогда, на Дону, я желала добра вам обоим. Если бы Орда и Русь побратались, как побратались вы, сколько других людей стало бы счастливыми.
— Будь это в моей воле, княжна, я бы отдал жизнь, — ответил Тупик.
Хасан вздохнул:
— Однако, пора в церковь.
Девушка шла впереди, опираясь на руку бабки, осторожно и скованно — словно ребенок, недавно научившийся ходить. Возле церковной паперти сидело несколько нищих странников, княжна обошла всех, одаряя медными пулами.
После службы Тупик подошел к попу:
— Батюшка, согрешил я, хочу исповедаться. Душу гнетет.
Поп внимательно глянул, пригласил в исповедальню.
В узкой высокой пристройке Тупик опустился на колени перед попом, стал рассказывать. Батюшка слушал с непроницаемым видом, потом положил руку на обнаженную Васькину голову:
— Немал грех твой, сыне, но грех этот плотский, от слабости он человеческой да от молодости. Покаяние твое есть искупление. Жену не тревожь признанием, а женщину эту удали от дома свово, не то прахом пойдет твоя семейная жизнь и погрязнешь ты во грехе, аки свинья в нечистотах.
— Исполню, батюшка.
— Епитимью же назначаю тебе такую: возьмешь образок, что нынче пришлю тебе, да из Москвы сходи в Троицу, освяти его у Сергия. Потом пришлешь к нам и тем поможешь приобщению здешних язычников к вере православной.
— Исполню, батюшка.
— Аминь. Ступай, сыне, князь поджидает. А к епископу Герасиму я непременно съезжу.
Хасан ждал его в опустевшей церкви. Когда вышли, у ворот острожка услышали отрывистые голоса. Из сумерек возник начальник стражи в сопровождении вооруженного воина.
