Эхо прошлого полностью

Надо признать, что сам я нахожусь в недоумении: почему Бичем решил похитить Фергуса, а не просто прийти и спросить его лично, не является ли Фергус тем самым человеком, которого он, Бичем, разыскивает. Надо полагать, что он не желал причинить Фергусу непосредственного вреда, ибо если бы у него возникло подобное намерение, то было бы достаточно просто организовать убийство: слишком много бродяг с подлым характером шатается сейчас по Колониям.

Это происшествие вызывает тревогу, но я мало что могу поделать в моем теперешнем жалком состоянии. Я послал Фергусу письмо, якобы касающееся печатной работы, в котором сообщил, что оставил у ювелира в Уилмингтоне некоторую сумму, и в случае нужды Фергус может ею воспользоваться. Я обсуждал с ним опасности его нынешнего положения, даже не подозревая в то время, насколько опасным оно может быть на самом деле, и Фергус согласился, что для благополучия семьи есть некоторые преимущества в переезде в город, где общественное мнение в основном совпадает с его собственными убеждениями. Этот последний инцидент, возможно, подтолкнет его к решению, тем более что близость к нам уже не важна».

Джейми пришлось снова остановиться, так как боль распространилась вверх по руке до запястья. Он размял пальцы, подавив стон: жгучая боль словно током пронзала его безымянный палец и отдавалась в предплечье.

Джейми очень беспокоился за Фергуса и его семью. Если Бичем попытался однажды, он попытается снова. Но зачем?

Возможно, того, что Фергус — француз, было недостаточно, чтобы доказать, что он и есть тот самый Клодель Фрэзер, и Бичем намеревался удостовериться в своих догадках тайно и любыми подручными средствами? Может, и так, но тогда это только подтверждает холодную целеустремленность Бичема, которая тревожила Джейми гораздо больше, чем он хотел показать в своем письме.

Впрочем, справедливости ради нужно признать: версия, что нападение совершили из жгучей политической нетерпимости, тоже имела право на существование, и, возможно, даже в большей степени, чем версия о зловещих замыслах месье Бичема, весьма романтичная, но все же чисто гипотетическая.

— Однако я бы не прожил так долго, если бы не чувствовал подвох, когда он есть, — пробормотал Джейми, все еще потирая руку.

— Иисус твою Рузвельт Христос! — воскликнуло его личное корабельное украшение, внезапно возникнув рядом с Джейми. — Твоя рука!

Клэр смотрела на него с тревожным беспокойством.

— Да? — Джейми взглянул на руку, злясь на боль. — А что с ней? Все мои пальцы пока на месте.

— Это лучшее, что можно сказать о ней. Она похожа на гордиев узел.

Клэр опустилась на колени, взяла его руку в свои ладони и стала разминать, что, несомненно, было полезно, но так больно, что у Джейми заслезились глаза. Он закрыл их, медленно дыша сквозь стиснутые зубы.

Клэр отругала его за то, что он так долго писал. Куда торопиться, в конце концов?

— Пройдет много дней, прежде чем мы достигнем Коннектикута, а потом еще несколько месяцев пути в Шотландию. Ты можешь писать по одному предложению в день и процитируешь всю Книгу Псалмов за это время.

— Мне хотелось написать, — ответил он.

Клэр пробурчала себе под нос что-то неодобрительное — можно было расслышать слова «шотландец» и «упрямый», но Джейми предпочел не обращать внимания. Ему было необходимо написать это письмо: мысли прояснились, когда он вывел их черным по белому. И в какой-то степени стало легче, оттого что он выразил их на бумаге, а не оставил тревогу в голове, словно грязь в корнях мангровых зарослей.

И, кроме того, ему не требуется оправдания, думал Джейми, сузив глаза над склоненной головой жены. При виде удаляющихся берегов Северной Каролины его вдруг охватила тоска по дочери и Роджеру Маку и захотелось почувствовать связь с ними, которую давало письмо.

— Думаешь, вы их еще увидите? — спросил Фергус у Джейми незадолго до того, как они распрощались. — Вполне возможно, что вы съездите во Францию.