Я крепко вцепилась в скользкие от брызг поручни. Голова твари и правда выглядела деформированной: странная, несуразная тупая штуковина, завершающая такое зловеще грациозное тело. Пока мы наблюдали, акула поднялась ближе к поверхности и перевернулась — на миг из воды показался один из мясистых отростков с холодным, ничего не выражающим глазом.
Джейми издал звук, полный смешанного с ужасом отвращения.
— Они обычно так и выглядят, — сообщила я ему.
— Почему?
— Полагаю, однажды Богу стало скучно.
Джейми рассмеялся, и я с одобрением разглядела на его лице здоровый румянец. Завтрак Джейми съел с аппетитом, и я подумала, что пока можно обойтись и без акупунктурных игл.
— Какое самое странное существо ты видел? Я имею в виду животное — не человеческое существо, — добавила я, припомнив доктора Фентимана и его жуткую коллекцию засоленных уродств и «природных курьезов».
— Странное само по себе? То есть не деформированное, а такое, каким его замыслил Бог? — Джейми прищурил глаза, глядя на море, задумался, а потом улыбнулся. — Мандрил в зоопарке Людовика. Или… Ну, нет. Наверное, носорог, хотя я не видел ни одного вживую. Это считается?
— Давай лучше тех, которых видел во плоти, — сказала я, вспомнив нескольких нарисованных животных, сильно пострадавших от воображения художников восемнадцатого века. — Думаешь, мандрил выглядит более странно, чем орангутан?
Я вспомнила, в какой восторг Джейми пришел от орангутана — важного молодого самца, который, казалось, с таким же восхищением рассматривал Джейми. И как присутствующий там герцог Орлеанский премного шутил по поводу происхождения рыжих волос.
— Нет, я видел немало людей, которые выглядели более странно, чем орангутан, — ответил Джейми. Ветер сменился и выбивал из-под его ленты рыжие пряди. Джейми повернулся к ветру лицом, пригладил волосы и немного посерьезнел. — Мне было жаль то существо: казалось, он знал, что одинок и, возможно, больше никогда не увидит своих сородичей.
— Может, он решил, что ты на них похож, — предположила я. — Кажется, ты ему понравился.
— Это было милое маленькое создание, — согласился Джейми. — Когда я дал ему апельсин, он взял его весьма учтиво — словно христианин, а не животное. Ты полагаешь… — Джейми затих, а его взгляд затуманился.
— Что полагаю?
— О. Я просто подумал… — Джейми быстро оглянулся через плечо, но матросы нас услышать не могли. — Роджер Мак говорил о том, насколько Франция будет важна для Революции. Я подумал, что надо будет прощупать почву, когда мы окажемся в Эдинбурге, и поискать, не остались ли еще там мои знакомые со связями во Франции…
Он пожал плечом.
— Ты ведь не собираешься на самом деле отправиться во Францию? — спросила я, вдруг насторожившись.
— Нет, нет, — поспешно ответил Джейми. — Я только подумал… а вдруг орангутан все еще там и мы, отправившись туда как-нибудь, могли бы на него посмотреть? Времени прошло очень много, а я не знаю, долго ли они живут.
— Не думаю, что так же долго, как люди, но они могут доживать до весьма преклонного возраста, если о них хорошо заботятся, — произнесла я с сомнением, которое к орангутану не относилось. Вернуться ко двору французского короля? От одной мысли у меня скрутило живот.
— Знаешь, он умер, — произнес Джейми тихо и, повернув голову, посмотрел мне прямо в глаза. — Людовик.
— Правда? — спросила я сухо. — И… когда?
Наклонив голову, Джейми издал тихий звук, который вполне можно было принять за смешок.
— Он умер три года назад, саксоночка, — с ухмылкой сказал он. — Об этом писали в газетах. Хотя, по правде сказать, «Уилмингтонский вестник» особо не распространялся о его кончине.
— Не обратила внимания.
Я взглянула вниз, на акулу, по-прежнему терпеливо следующую вровень с кораблем. Сердце мое, сначала подскочившее от удивления, теперь успокоилось. Главной реакцией на самом деле была благодарность, и это меня скорее удивило.
Я давным-давно смирилась со своими воспоминаниями о тех десяти минутах, в течение которых делила с Луи постель. И мы с Джейми тоже давно пришли к соглашению забыть об этом из-за всех ужасных событий, которые произошли во Франции перед восстанием якобитов, когда воссоединились друг с другом после потери нашей первой дочери, Фейт.
Не то чтобы известие о смерти Людовика имело хоть какое-то значение… Но все же я почувствовала облегчение, словно некий назойливый мотив, который звучал в отдалении, пришел наконец к своему изысканному завершению, и теперь только мирная тишина услаждала мой слух.
— Упокой Господь его душу, — произнесла я несколько запоздало.
Джейми улыбнулся и накрыл ладонью мою руку.
—
«Прими Господь его душу».
— Знаешь, о чем я подумал? Каково это для короля — предстать перед Богом и держать ответ за свою жизнь. Я имею в виду, должно быть, просто ужасно, когда тебе приходится отчитываться за всех, кто находится под твоей властью?
