Эйбрам задумался, его мальчишеское искреннее лицо сосредоточенно наморщилось в отблесках фонаря.
— Нет, — неторопливо ответил он и посмотрел на меня своими серьезными глазами, уже не столь юными, какими они были несколько часов назад. — Я знал, когда подписывал контракт с капитаном Хикменом, что возможны сражения. — Эйбрам сжал губы — наверное, чтобы унять дрожь. — Я смогу убить человека, если придется.
— Не сейчас… не надо, — очень тихо проговорил один из раненых. Он лежал в тени, вытянувшись вдоль пары ящиков английского фарфора, и медленно дышал.
— Нет, не сейчас, — сухо согласилась я. — Но, возможно, тебе захочется поговорить об этом с моим племянником либо с мужем, когда все немного успокоится.
Мне показалось, что на том мы и закончим, но Эйбрам последовал за мной, когда я выложила свои примитивные инструменты и принялась стерилизовать единственным возможным способом — обильно поливая их бренди, пока в трюме не запахло так, словно здесь гнали виски. Это возмутило раненых, которые считали подобное использование хорошего напитка расточительством. Огонь в камбузе потух во время сражения, и я поняла, что пройдет некоторое время, прежде чем у меня появится горячая вода.
— Вы патриотка, мэм? Простите за любопытство, — добавил Эйбрам, краснея от неловкости.
Вопрос застал меня врасплох. Простым ответом было бы: «Да, конечно». Ведь Джейми был мятежником, о чем сам и заявил. И хотя первоначально он сделал признание из-за простой необходимости, я подумала, что сейчас необходимость становилась убеждением. Но я? Конечно, когда-то была.
— Да, — ответила я. А что еще я могла сказать? — А ты явно патриот, Эйбрам. Почему?
— Почему? — Его, казалось, поразило, что я спрашиваю об этом, и он застыл, глядя на меня поверх фонаря, который держал в руке.
— Расскажешь позже, — предложила я, забирая фонарь.
На палубе я сделала все, что могла, и раненых, которым требовалось мое дальнейшее внимание, спустили вниз. Сейчас не было времени для политических дискуссий. Или так мне казалось.
Эйбрам отважно взялся мне помогать и делал это довольно хорошо, хотя время от времени ему приходилось прерываться и блевать в ведро. После второго приступа рвоты он принялся расспрашивать раненых — тех, кто мог отвечать. Не знаю, делал ли он это из простого любопытства или пытался отвлечься от кровавых манипуляций.
— Что вы думаете о революции, сэр? — серьезно спросил он у седого моряка с раздробленной ногой. Тот был из команды «Питта».
Моряк бросил на него недовольный взгляд, но ответил — наверное, для того, чтобы отвлечься самому.
— Чертовски пустая трата времени, — хрипло проговорил он, впившись пальцами в край сундука, на котором сидел. — Лучше воевать с «лягушатниками», чем с англичанами. Что с них возьмешь? Господи боже, — бледнея, пробормотал он себе под нос.
— Эйбрам, дай ему что-нибудь, чтобы он зажал зубами, ладно? — сказала я, собирая воедино раздробленные кусочки кости и раздумывая, не будет ли лучше для раненого, если я проведу быструю и легкую ампутацию. Пожалуй, она уменьшит риск заражения, а он в любом случае навсегда останется хромым… Но все равно я ненавидела ампутации…
— Нет, все в порядке, мэм, — сказал раненый, всасывая воздух. — А ты, парень, что думаешь?
— Я думаю, что это правильно и необходимо, сэр, — решительно ответил Эйбрам. — Король — тиран, а все добрые люди должны бороться с тиранией.
— Что? — потрясенно произнес моряк. — Король — тиран? Кто тебе сказал такую чушь?
— Ну как же… Мистер Джефферсон. И… и все мы! Все мы так думаем! — заявил Эйбрам, ошеломленный таким ярым расхождением во мнениях.
— Что ж, тогда вы все — сборище олухов, не при вас будет сказано, мэм, — добавил седой моряк, кивнув мне. Он посмотрел на свою ногу, слегка пошатнулся, закрыв глаза, но спросил: — Вы же не поддерживаете подобные глупости, мэм? Вам бы надо вразумить своего мальчика.
— Вразумить? — воскликнул Эйбрам, разозлившись. — Вы думаете, разумно, что мы не можем говорить или писать, как мы хотим?
Моряк открыл один глаз.
— Конечно, разумно, — сказал он, явно пытаясь быть рассудительным. — Вы слушаете придурков, простите, мэм, которые много чего говорят, не заботясь о том, что взбаламученный народ добром не кончит, и к чему это ведет? К бунту — вот к чему, и к тому, что зовется беспорядками, когда у людей сжигают дома, а их самих убивают посреди улицы. Доводилось ли тебе слышать о бунтах английских ткачей, мальчик?
Очевидно, что Эйбрам о них не слышал, но с жаром осудил «Невыносимые законы»[70], после чего мистер Ормистон — к этому моменту мы уже с ним познакомились — принялся громко и насмешливо возмущаться, перечисляя претерпеваемые лондонцами лишения и сравнивая их с роскошью, которой наслаждаются неблагодарные колонисты.
— Неблагодарные! — воскликнул Эйбрам, и лицо его налилось кровью. — И за что же мы должны быть благодарны? За то, что нам навязывают солдат?
