У него кружилась голова, подкашивались ноги и дрожали колени, но уж лучше так, чем провести еще час в компании мух, ползающих по глазам и вываленному языку пумы. Уильяма снабдили крепкой палкой, вырезанной из молодого дубка, и он поплелся за лошадью, то потея, то трясясь от озноба, однако твердо намереваясь идти, пока не упадет.
Мазь прекрасно отгоняла мух — ею пользовались все индейцы, — а когда дрожь на время отступала, Уильям погружался в некое подобие транса, машинально переставляя ноги. Индейцы и Мюррей какое-то время приглядывали за ним и, убедившись, что он вполне способен идти, вернулись к своим разговорам. О чем говорили могавки, Уильям не понимал, зато Росомаха принялся допытываться у Мюррея о природе чистилища.
Мюррей испытывал определенные трудности с объяснением — вероятно оттого, что у могавков отсутствовало понятие греха или Бога, озабоченного порочностью людей.
— Тебе повезло стать каньенкехака, — качая головой, наконец сказал Росомаха. — Дух, которому мало, что злые люди уже мертвы, мучающий их после смерти… И христиане еще говорят, что мы жестокие!
— Верно, — согласился Мюррей, — но подумай: допустим, человек струсил и во время смерти держался недостойно. Чистилище дает ему возможность все же доказать свою храбрость, понимаешь? И когда он покажет себя достойным человеком, перед ним откроется мост, по которому он беспрепятственно пройдет до самого рая.
Росомаха хмыкнул.
— Если человек несколько сотен лет будет выносить пытки, он заслуживает рая… но как это возможно, если у него нет тела?
— Полагаешь, для пыток нужно тело? — с толикой иронии спросил Мюррей.
Росомаха буркнул что-то, выражая то ли одобрение, то ли удивление, и больше к этой теме не возвращался.
Какое-то время они шли молча, под пение птиц и жужжание мух. Стараясь не упасть и боясь свернуть случайно в сторону, Уильям сосредоточил внимание на затылке Мюррея и лишь поэтому заметил, что тот замедлил шаг.
Уильям решил, что это из-за него, и хотел сказать, что может идти — по крайней мере, еще какое-то время. Однако Мюррей сначала глянул на идущего впереди могавка, а потом повернулся к Росомахе и тихо у него что-то спросил.
Росомаха напряг плечи, но потом расслабился.
— Я понял, она — твое чистилище, да?
Мюррей издал удивленный звук.
— Какая разница? Я спросил, как она.
Росомаха вздохнул и повел плечом.
— У нее все хорошо. Есть сын. Наверное, уже и дочь тоже. Ее муж…
— Да? — голос Мюррея стал тверже.
— Знаешь Тайенданега?
— Знаю. — Теперь в голосе Мюррея звучало любопытство. Уильяму тоже, в общем-то, хотелось узнать, кто такой этот самый Тайенданега и кем он приходится бывшей — или не совсем бывшей? — любовнице Мюррея. Хотя, нет, не любовнице. «Я больше не женат», — говорил он. Значит, жене. Уильям вспомнил Маржери и слегка посочувствовал Мюррею. Последние четыре года Уильям почти не думал о ней, и ее образ поблек с годами, разъеденный горечью. Какая-то жидкость бежала по его лицу — то ли пот, то ли слезы. Должно быть, он сошел с ума. И что поделаешь?
Мухи теперь не кусали, а с жужжанием лезли в уши. Уильям сосредоточенно вслушивался в их гудение, убежденный, что они хотят сообщить ему что-то важное. Он слушал очень внимательно, но разбирал только бессмысленное сочетание звуков. «Шоша». «Ник». «Осонни». Впрочем, последнее было словом, и он его знал! Оно означало «белый человек». Значит, мухи говорили о нем?
Он неуклюже почесал ухо, разогнав мух, и снова услышал слово «чистилище».
Поначалу он не смог вспомнить значение этого слова, и оно привиделось ему, покрытое мухами. Мало-помалу он начал осознавать окружающее: блестящий на солнце лошадиный круп, две полосы в пыли, прочерченные… чем? Вещь, сделанная из… постели, ах нет, из парусины. Его спальный мешок, намотанный на два оструганных деревца, волочащихся по земле… «Волокуша» — вот как это называется. И кошка, там еще есть кошка. Она через плечо смотрит на него янтарными глазами и скалится.
Теперь с ним заговорила и кошка.
— Ты сошел с ума, понимаешь?
— Понимаю, — прошептал Уильям. Ответ кошки, произнесенный с шотландским акцентом, он уже не разобрал.
Он наклонился, чтобы лучше слышать. И словно поплыл по плотному, как вода, воздуху прямо в ее открытый рот. Внезапно стало легче: он не двигался, но его что-то поддерживало. И кошки больше не было видно… Он лежал на земле, лицом в траве и грязи.
Снова донесся раздраженный голос кошки:
— Твое чистилище? Думаешь, ты сможешь выбраться из него, идя назад?
«Нет. Незачем», — думал Уильям, ощущая покой.
Девушка задумчиво пощелкала ножницами.
— Уверен? — спросила она. — Будет жаль, друг Уильям. Удивительно яркий цвет!
— Мисс Хантер, я думал, вы сочтете его неподобающим, — улыбнулся Уильям. — Говорят, квакеры считают яркие цвета слишком вызывающими.
Единственным цветным пятном на ее кремовой и серой одежде была бронзовая брошь, скреплявшая концы платка.
Она укоризненно посмотрела на него.
