Рядом спала, свернувшись, Клэр. Темное пятно ее волос выделялось на белизне подушки. Он прислушался к ее дыханию, благодаря за него Бога и вместе с тем ощущая вину за то, что Клэр дышала легко и тихо. Он весь вечер слушал кашель Йена, его затрудненное дыхание отпечаталось в памяти и стояло в ушах, когда он пошел спать. Вчера он отложил в сторону мысли о болезни Йена, но по пробуждении они снова вернулись к нему, тяжелые, словно камень на его сердце.
Клэр шевельнулась, почти перевернувшись на спину, и на него нахлынуло желание. Он колебался, не желая будить ее, болея душой за Йена и ощущая вину за то, что Йен утратил, а он по-прежнему имеет.
— Наверное, я чувствую себя так же, как ты, когда прошла через камни, — шепнул он тихонько, чтобы не будить Клэр. — Мир вроде бы на месте, но он не тот, что раньше.
Он был уверен, что она не проснется, но ее рука поднялась из простыней и зашарила в воздухе. Джейми взял ее, и Клэр вздохнула во сне, протяжно и тяжело, и потянула его к себе. Обняла и прижала к своей теплой, мягкой груди.
— Ты — мой мир, — шепнула она. Ее дыхание участилось, и ему стало легко и спокойно.
Завтракали они на кухне, вдвоем — Йен-старший и Йен-младший. Отец проснулся от приступа кашля задолго до рассвета, а потом заснул так крепко, что мать не стала его будить, а сам Йен весь вечер охотился в холмах с братом и племянниками. На обратном пути они остановились передохнуть в доме у Китти, и Джейми-младший заявил, что нужно немного поесть и поспать, но Йеном овладело странное беспокойство, его почему-то тянуло вернуться домой.
Быть может, именно для того, чтобы увидеть, как отец трясет солонкой над кашей, — Йен наблюдал это все те пятнадцать лет, пока жил с семьей до отъезда в Америку. И с тех пор ни разу не вспоминал, но, когда снова увидал, ощутил себя так, будто никуда не уезжал, будто каждое утро сидел за тем же столом и смотрел, как отец ест кашу.
Им овладело странное желание запомнить этот миг, охватить взглядом и ощутить все до мельчайших подробностей — сглаженное дерево под локтями, пестревший пятнами разделочный стол из гранита, луч солнца на потрепанных шторах и на уголке рта отца, когда он жует колбасу.
Отец внезапно посмотрел на него, словно ощутив его взгляд, и сказал:
— Прогуляемся до болот? Хочу посмотреть, появились ли у оленей оленята.
Отец оказался на удивление вынослив. Они прошли несколько миль, говоря ни о чем — и вместе с тем обо всем. Йен знал, что они могут снова сблизиться и поговорить о нужном, — но боялся этого.
Наконец они остановились у дальней оконечности болота; отсюда виднелись сглаженные складки гор и маленькие озера, блестевшие, словно рыбки, под бледным полуденным солнцем. Помолившись, они напились из ручья какого-то святого — у запруды стоял каменный крест, — а затем сели рядом.
— В похожем месте я умер в первый раз, — вдруг сказал отец, проведя мокрой рукой по вспотевшему лицу. Он выглядел румяным и здоровым, пусть и худым. Йен-младший волновался, зная, что, несмотря на обманчивый внешний вид, отец умирает.
— Да? И когда это было?
— Во Франции, когда я лишился ноги. — Йен-старший равнодушно посмотрел на деревяшку, заменявшую ему ногу. — Вот я еще стою и стреляю из мушкета, а вот уже вдруг лежу на спине. Я даже не понял, что меня ранили. Хотя трудно не заметить, что в тебя попало шестифутовое металлическое ядро, а?
Отец усмехнулся, и Йен скрепя сердце улыбнулся ему в ответ.
— Трудно. Но ты же наверняка понял — что-то случилось.
— Еще бы. Миг-другой спустя я сообразил, что меня подстрелили. Но мне ничуть не было больно.
— Это хорошо, — бодро сказал Йен-младший.
— Я решил, что умираю, понимаешь? — Глаза отца смотрели на Йена — и вместе с тем сквозь него, далеко-далеко, на то поле боя. — Хотя я почти не волновался. И я был не один. — Взгляд стал осмысленным — он снова увидел сына и улыбнулся ему. Взял за руку — его собственная рука исхудала и стала костлявой, с выпирающими суставами, но шириной его ладонь была ничуть не меньше ладони сына. — Йен, — сказал он и замолчал, прищурив глаза. — Знаешь, как странно звать кого-то своим же именем? Йен, — повторил он уже ласковей, — не волнуйся. Я тогда не боялся, не боюсь и теперь.
«А я боюсь», — подумал Йен, но промолчал.
— Расскажи мне о псе, — улыбаясь, попросил отец. Йен рассказал о Ролло, о морском сражении, во время которого он решил, что Ролло утонул или умер, и как они поехали в Тикондерогу и участвовали в жутких сражениях под Саратогой. Еще он, стараясь не задумываться — потому что, если б задумался, не смог бы вымолвить ни слова, — рассказал об Эмили. И об Исабель. И о Быстрейшем Из Ящериц.
— Я… я никому об этом не рассказывал, — внезапно смутившись, признался Йен. — Я имею в виду, о мальчике.
Отец глубоко вздохнул, выглядел он счастливым, и вдруг закашлялся, прикрыв рот платком. Йен отвел взгляд, боясь увидеть на платке кровь.
