Уильям что-то бормотал: кажется, молился. Роджер кое-как сел, хотя голова кружилась и перед глазами плыло.
— Это ты меня вытащил? — просипел он.
До конца молитвы Баккли не открывал глаз. Потом посмотрел на Роджера и перевел взгляд на вершину холма, где невидимые камни все еще пели свою жуткую песнь, но отсюда, слава богу, она ощущалась лишь ноющей болью в костях.
— Я, — подтвердил он. — Не думаю, что ты хотел уйти в одиночку.
— Верно, — кивнул Роджер, тяжело опускаясь на землю, и добавил: — Спасибо.
Внутри царила пустота, необъятная, как серое небо над головой.
— Не за что. Может, так я заплачу за твое повешение, — небрежно бросил Баккли. — Что теперь?
Роджер поднял глаза к небу. Голова закружилась; он зажмурился и протянул Баккли руку.
— Едем домой, — хрипло сказал он. — Там разберемся. Помоги встать.
Уильям надел униформу. Так нужно, сказал он отцу.
— Дензил Хантер — человек высоких принципов и не лишенный морали. Я не смогу увезти его из лагеря вопреки воле командира. Сам он, думаю, не поедет, но если на руках у меня будет приказ — а приказ у меня будет, — он согласится. Однако так легко вывезти армейского хирурга никто не позволит. Поэтому надо ехать в Валли-Фордж к солдатам Вашингтона в офицерском мундире — а там будь что будет.
Лорд Джон на мгновение смежил веки, живо представляя, что именно может быть с сыном, но вслух оживленно заявил:
— Вот и славно. Кого из слуг с собой возьмешь?
— Никого. Зачем мне слуга? — удивился Уильям.
— Заботиться о лошадях, грузить багаж — и вообще прикрывать спину, — сказал отец, словно это подразумевалось само собой. Поэтому Уильям не стал уточнять, о каких лошадях или какой багаж, просто кивнул и попросил:
— Хорошо. Подыщешь кого-нибудь?
«Кем-нибудь» оказался тип по имени Коленсо Барагванат — чахлый юноша из Корнуолла, конюх, который недавно прибыл с войсками Хау. Уж в чем в чем, а в лошадях парень разбирался.
Их, к слову, было четыре, а еще мул, увешанный тюками со свининой, индюшачьими тушками, мешками толстокожего картофеля и репы, поверх которых привязали большой бочонок сидра.
— Если там все так плохо, как я думаю, — сказал отец, наблюдая за погрузкой, — тамошний командир за эти продукты позволит тебе забрать не только хирурга, но и полбатальона в придачу.
Уильям поблагодарил его и вскочил в седло. Ворот новенькой капитанской формы больно врезался в горло. В седельной сумке лежал аккуратно сложенный белый флаг.
Валли-Фордж больше походил на гигантский лагерь каторжан-углежогов, нежели на военное стойбище. Размещался он посреди леса — по крайней мере, до того момента, пока солдаты Вашингтона не начали валить деревья. Теперь от леса остались лишь кривые пеньки, а землю усеивали обломки веток. Повсюду пылали огромные костры, возле которых громоздились горы бревен. Солдаты спешно возводили хижины и все равно не успевали в срок, потому что снег валил уже три или четыре дня и теперь белым одеялом укрывал весь лагерь.
Уильям надеялся, что часовые все-таки заметят флаг перемирия.
— Что ж, слезай с лошади и шагай впереди меня, — велел он Коленсо, вручая юноше длинную палку, к концу которой привязал белое полотнище. Тот в ужасе вытаращил глаза.
— Кто, я?!
— Да, ты, — нетерпеливо повторил Уильям. — Иди уже, а то шкуру спущу!
Коленсо мартышкой заковылял на полусогнутых ногах, бормоча под нос загадочные ругательства на корнуоллском, а у Уильяма засвербело между лопатками. Он невольно сжал левый кулак, мечтая ощутить в нем рукоять сабли или пистолета, но оружия с собой Уильям не взял. Если на них нападут, толку все равно никакого — подстрелят в два счета. Зато явиться безоружным — значит показать свои добрые намерения. Поэтому он, несмотря на вьюгу, демонстративно снял плащ и медленно зашагал сквозь снег.
Первые переговоры прошли успешно. Стрелять никто не стал, Уильяма проводили к полковнику Престону — высокому мужчине в потрепанной униформе Континентальной армии. Тот посмотрел на него с немалой долей скепсиса, но просьбу выслушал на удивление вежливо. И даже дал свое разрешение: но не вывезти хирурга, а лишь поинтересоваться его мнением на сей счет.
Слугу Уильям оставил вместе с лошадьми и мулом, строго-настрого велев не спускать с них глаз, а сам заспешил к холму, где, как сказали, должен обитать Дензил Хантер. Сердце стучало — и не только от быстрой ходьбы. В Филадельфии Уильям не сомневался, что Хантер отзовется на его просьбу. Здесь же он не был столь уверен…
В свое время он сражался с американцами и мог сказать, что их армия мало чем отличается от английской. Но в американском военном лагере Уильям был впервые. Вокруг царила привычная для стоянки суматоха, хотя опытный глаз и в этом хаосе разглядел бы строгий порядок. И все же лагерь многим отличался. Мужчины, мимо которых проезжал Уильям, были одеты в рванье и, несмотря на непогоду, босы. Они, словно нищие, теснились вокруг костров, кутаясь в одеяла, шали, обрывки брезента и мешковину. Однако при этом не молчали.
