Буквально заставляя себя шевелить негнущимися, затёкшими после долгого лежания в одной позе конечностями, она подняла руку и кое-как содрала ткань с лица, жадно вдыхая воздух помещения, наполненный теми же отголосками запахов медицинских препаратов и больницы, но хотя бы свежий.
Перед глазами белел потолок, крашеные в серый цвет стены оттеняли его белизну, заставляя почти светиться. Медленно переведя взгляд, она сощурилась от яркого дневного света, лившегося через лишённые каких-либо занавесок окна. Железная кровать с продавленным матрасом, на которой она лежала, стояла около стены, дальше, зияя дырами в пружинном дне, не накрытом матрасами, пустовали ещё две такие же. Четвёртая же была занята - на ней лицом к стене полулежала женщина. Женщина, которая, возможно, могла дать ответы на вопросы, возникающие у Зофки по мере того, как она приходила в себя.
Попытавшись подняться на кровати, она с ужасом ощутила, что не может этого сделать – просто не чувствует своего тела. Минута текла за минутой, а женщина все пыталась заставить пошевелиться свои затекшие руки и ноги. Хотелось надеяться, что затекшие…
Попытавшись пошевелиться чуть активнее, она почувствовала резкую боль и заметила повязку на правой голени. В очень характерном месте – там обычно образовываются пролежни, если долго лежать без движения.
Наконец, путем титанического усилия, она кое-как смогла приподняться на кровати и с недоумением и страхом попыталась оглядеть себя – похудевшую, непривычно бледную, с синяками на руках и ногах.
Будучи врачом, она могла с лёгкостью определить – это явно были следы от уколов, капельниц… и не только. Вот эти образовались от слишком сильного сжатия чьих-то пальцев, а эти, окружённые натёртостями и следами от заживших совсем недавно болячек, - скорее всего, следы от ремней.
Её что, привязывали?! Но зачем? Кому это было нужно? Кто…
Перед глазами внезапно встало знакомое лицо. Округлое, с издевательски идеальными немецкими усиками и цепкими тёмными глазами. Лицо того доктора, что как-то раз зашёл в барак, что служил обиталищем новым узницам Освенцима.
Он прошёлся по рядам двухэтажных, грубо сколоченных из занозистых досок коек, кое-как укрытых тряпьём, то бросая на женщин беглый взгляд, то приглядываясь к некоторым внимательнее. А затем он отдал приказ, и комендант барака – высокий, под два метра, и даже по-своему красивый немец с гладко выбритым лицом и светло-русыми волосами, подстриженными по армейскому образцу, – на ломаном русском приказал женщинам выстроиться в шеренгу в середине барака.
Женщины заволновались, предполагая худшее, но ослушание было смерти подобно, поэтому вскоре шеренга замерла в центральном проходе, вслушиваясь в слова доктора и с трудом переводящего их на русский коменданта.
Доктор мягко и просветительски поведал женщинам о необходимости, приведшей его в этот барак. Плёл что-то о высшем долге, о чистоте арийской крови, о возможностях человека, но все сразу поняли – ему были необходимы подопытные. Некоторые женщины заплакали, кое-кто стал медленно падать на руки соседок, теряя сознание.
Но, оказалось, доктору Менгеле нужны были лишь определённые, избранные им ранее женщины. Достав из кармана записную книжку, он зачитывал и зачитывал имена.
Зофка стояла довольно далеко от доктора, погружённая в размышления, и даже не отметила для себя тот факт, что была названа и она. Только громко повторённое вновь имя, да реакция соседок – наполненные ужасом и сочувствием глаза, пустое пространство, разом образовавшееся вокруг неё, – сказали Зофке о том, что пришла и её очередь. В первый момент её тряхнуло страхом, но она нашла в себе силы, и, гордо подняв голову, смело шествовала по длинному ряду, ловя на себе взгляды товарок…
Еле слышный стон с соседней кровати вернул её в настоящее. Уцепившись за спинку кровати, она огромным усилием заставила себя сесть.
Ноги, к которым всё это время нещадным покалыванием возвращалось кровообращение, уже более-менее отошли, и напомнили ей об этом нестерпимым жжением и мурашками, заставившими женщину саму тихо застонать. Цепляясь за спинку кровати, она медленно повернулась к лежащей женщине.
Переждав приступ головокружения, Зофка протянула руку в сторону соседки.
– Эй, – из горла вместо звуков вырвался хрип, но даже этого хватило, чтобы хозяйка кровати стремительно обернулась, взметнув нечёсаной гривой остриженных по-лагерному волос, отпрянула к стене и страшно закричала на одной ноте, сверкая на Зофку сумасшедшими глазами.
– Не вопи, – умоляюще зашептала она, – я не причиню тебе зла, тихо, тихо! Я такая же, как ты, смотри, я тоже как ты, я подопытная. Я даже встать не могу! У меня ноги… Видишь мои руки? Видишь? У тебя такие же, смотри, – она подняла руку, морщась от натуги, и показала ее сумасшедшей - всю исколотую иглами, истерзанную, почти не имеющую живого места.
Зофке тоже хотелось выть от охватившего ее страха, в голос, громко, но даже попробуй она это сделать – ничего бы не вышло. Голос отказался ей служить, и повысить его выше того хриплого шепота, которым она говорила, она не смогла.
