— В самом деле — шатер! — удивился Крайс, — Странно. Лагерь кочевников из одного шатра не бывает…
Подъехали к шатру. Тихо. Услышали вздох и чавканье. Мы обошли шатер и увидели лежащего в тени верблюда. Он жевал пучок колючей травы.
— Мир добрым людям, — сказал я по-арабски, раздвигая зашторенный вход.
— Мир и вам, — отозвался слабый голос.
Я пролез внутрь шатра, Крайс остался у входа. На потертом ковре, обложенный пестрыми подушками, лежал старик. Не нужно было ни о чем спрашивать, чтобы понять, что старик при смерти. Лицо безжизненное, взгляд тусклый, отрешенный. Синяя чалма сползла с головы, обнажился незагорелый безволосый череп, что придавало старику жалкий вид. У кочевников считается неприличным показаться гостю в таком виде, с непокрытой головой. Старик из последних сил пытался пристроить чалму на темени, но не мог. Руки не слушались. Я плотно обернул ему голову синей тканью, заправил концы.
— Храни тебя аллах, — прошептал старик.
В шатре появился Крайс с саквояжем и походным холодильником, где хранились наши продукты и пиво. Мы разложили холодный ужин, предлагая старику то-одно, то другое. Он отказался от всего, но захотел чаю.
— Здесь, — он показал в угол, — есть дрова.
Дров оказалось достаточно, чтобы развести хороший костер у входа в шатер. В безветренной ночи пламя горело медленно, ровно, как декоративный огонь на сцене.
Старик выпил стакан сладкого зеленого чаю, немного ожил, заговорил.
— Мой караван ушел, а я остался. Я не мог больше идти с караваном. И они не могут ждать неизвестно сколько времени, пока я умру.
— Неправда, — возразил я, — ты остался не умирать, а переждать болезнь. Думал, отпустит. На это ты и рассчитывал, когда остался. Иначе зачем бы тебе верблюд?
— Ты прав, — ответил кочевник из темноты. — Пожалуй, я так хотел… Думал переждать, пока пройдет болезнь, и догнать своих. Но этому не быть…
Вдруг он попросил спалить все дрова, какие были. Я попробовал его отговорить; чай приготовлен, и нет нужды попусту жечь ценные дрова. Но старик настаивал. Я побросал все поленья и хворост в огонь, и костер запылал, вскидывая золотую гриву пламени. Старик тем временем чем-то шуршал в своем углу. Потом позвал меня. Я подсел рядом. Он протянул газетный сверток.
— Здесь мои деньги, положи их в огонь. Я хочу так… Пусть сгорят.
Я высунулся из шатра и бросил пакет в огонь. Пламя стало ярче, и я увидел, как старик ожившим цепким взглядом следит за мной. Крайс в это время находился в машине и ничего не заметил.
Кочевник снова позвал меня. Он стал многословнее.
— В пакете не было никаких денег. Так — бумажки, мусор. Я хотел испытать тебя… Теперь доверяю. Слушай!
И старый араб поведал о своей жизни. Когда-то, в давние времена, Абу Дада, так звали кочевника, был разбойником на больших караванных путях. Еще полвека назад через Мавританию шла великая африканская торговля золотом, серебром, солью, краской индиго. Банков тогда и в помине не было, ценности купцы возили с собой. Торговые караваны грабили, а самих купцов убивали либо продавали в рабство. Этим делом и занимался в молодости правоверный Абу Дада. Был он, по его словам, грозой торговцев, отчаянным атаманом… С тех пор многое переменилось. Разбойничьи набеги отошли в предания. Абу Дада с годами сделался скотоводом, мирным кочевником. И вот теперь, когда настало время умирать, он доверяет мне тайну: в горах возле Акжужта есть пещера, где хранятся награбленные в былые дни сокровища… Старый разбойник завещает сокровища мавританскому государству. Он сообщает мне местонахождение клада, просит повторить — запомнил ли я.
К утру старик умер. Мы завернули его в шатер, схоронили в неглубокой яме. На могиле торчком поставили плоский камень, как это принято в сахарских племенах.
— Крайс, мне выпала почетная миссия обогатить мавританскую казну, — сказал я своему спутнику, когда мы двинулись дальше. И я рассказал о завещании старика.
Крайс остановил машину, уставился на меня, разгадывая, дурачу я его или нет. Убедившись, что не шучу, забеспокоился.
— Вы хорошо запомнили место?
— Отлично, это совсем просто.
— Тогда полный вперед! Может быть, мы засветло доберемся до Акжужта — и сразу же в пещеру.
Полагая, что Крайс чего-то не понял, я снова объяснил ему, что старик завещал клад государству, а не нам.
— Э, да бросьте вы, в самом деле! Клад наш! Черт побери, а? Если старик не наврал, то… О, я ни минуты не останусь в этом пекле! Наплевать на концерн, на контракты. Сразу же махну на Ямайку, а? Сказка! А вы, что вы сделаете с этими… ну с сокровищами?
Я снова повторил, что клад не наш и что я открою его только официальным властям.
Крайс не обращал на мои слова внимания. Он балагурил, смеялся, прибавлял газу, мечтал вслух. Я замолчал и перестал его переубеждать. Это его как-то насторожило. Он тоже приумолк. О чем-то сосредоточенно думал.
— Надеюсь, делить будем поровну? Хотя вам полагается чуть-чуть больше — за знание арабского языка. Иначе мы не узнали бы тайны…
— Крайс, ничего делить не будем. Я уже сказал.
Ехали молча.
— Вы, может быть, не хотите со мной делиться?
