Коваль бесшумно скользнул в тень железнодорожной насыпи. Я выдавил на ладонь патрон, осмотрел: на конце пули имелось углубление, от которого к основанию медной головки тянулись надрезы. Попадая в тело, такая пуля раскрывается, как лепестки цветка. На занятиях нам показывали фотографии ранений пулей дум-дум. Зрелище впечатляющее. Я покачал головой: запасливый народ – разведчики.
А Коваль тем временем перемахнул через невысокую насыпь, и все – тишина. Только потревоженная завеса тумана колышется над путями, да остро сверкает лунный блик на головке рельса. И тут я запоздало сообразил: мы же не условились с Ковалем, когда он вернется? А если что случится? Сколько ждать и где искать – он ведь даже не сказал, как планирует двигаться. Взгляд упал на ватник, оставленный сержантом возле дерева, – и я сразу почувствовал, как здесь зябко и сыро. Студеный, с креозотной кислинкой воздух по капле выцеживал тепло из тела. Я невольно передернулся.
– Товарищ лейтенант!..
Клименко зашевелился у себя под кустом, судя по всему, перемещался поближе ко мне.
– Чего тебе?
– А правда, что фашисты против нас психов тут держат?
– Как?
– Ну этих… умалишенных. Они их по ночам выпускают, значит. А те к нам через речку плавают и на солдат набрасываются.
Сквозь ветки нельзя было разглядеть лицо солдата, но, судя по тону, говорил Клименко серьезно.
– Откуда ты это взял?
– Ребята рассказывали. Говорят, уже троих с начала месяца, значит, загрызли.
– Прям загрызли?
– Ну… мужики говорят.
Клименко хоть и шептал, но даже шепот у него был гнусавый и дрожащий. Я вспомнил, как боец окунулся с головой в реку, попытался представить, что он сейчас чувствует, лежа в мокрой одежде на холодной земле… и поплотнее запахнулся в ватник.
– Чушь твои мужики говорят. Лучше скажи: замерз?
– Есть маленько, – признался солдат.
– Выпить тебе надо.
– Товарищ сержант в рейде не велит.
– Где?
– В рейде. Когда за линию фронта ходим, значит.
– Я тебе разрешаю.
– Благодарствуем.
Клименко зашуршал палой листвой, и вот уже его голова вынырнула из куста прямо передо мной. Маленький вздернутый нос, выпученные глаза, оттопыренные уши – было в его лице что-то наивно-детское.
– Чего? – Я невольно отстранился от этого ищущего взгляда.
– Дык, значит, согреться бы…
– Чего? А… Откуда ж я возьму-то?
– Чего ж тогда предлагаете? – с обидой прогнусавил Клименко, уползая обратно в заросли.
Краем глаза я заметил, как рельсы перемахнула какая-то стремительная тень, дернулся за автоматом, но тут же узнал силуэт Коваля.
– Ну?
– В паровозе кто-то есть! – выдохнул сержант.
Он скинул на землю автомат и быстро нацепил ватник.
– А станция?
– Пусто. Везде пусто. Ящики какие-то. Тяжеленные. То ли приборы, то ли запчасти к чему-то. В цистернах бензин. Хороший фейерверк можно забабахать гансам. Взять веревку…
– Погоди ты! – оборвал я сержанта. – Кто там в паровозе?
– А я знаю? Видел, как огонь мелькнул, как будто прикуривали. Давай-ка, кстати, твоих командирских. Закурим, а то продрог, пока бегал там.
Коваль выхватил у меня папиросу и нырнул в тень деревьев. А я, наоборот, подполз к насыпи и осторожно выглянул из-за рельса. Все по-прежнему: темные постройки, холодный блеск железа, туман. И паровоз не подавал никаких признаков жизни. Но внутри, значит, кто-то есть…
Машина стояла носом от нас, обзор почти полностью загораживал тендер, виден был лишь верх кабины с застывшим лунным бликом на стекле. Машинально построил маршрут: через насыпь, вдоль деревьев, потом в тень вагонов… Клименко с лунной, освещенной стороны страхует, мы с сержантом заходим справа… Интересно, как открывается дверь у паровоза? Вот ведь, сотни раз видел, мимо проходил, а так и не поинтересовался.
– Ну чего? – Коваль подполз и лег рядом.
– Надо брать, – решительно заявил я. – Машинист – это просто отлично. Он может знать очень много.
– Он? А может – они? Откуда ты знаешь, сколько там народу?
– Скорее всего, немного. Сколько в кабине поместится? Пошли.
– Верста! – прошипел Коваль, обернувшись назад.
Немилосердно хрустя гравием, Клименко подтянулся к нам.
– Видишь состав? – сказал Коваль. – Сейчас все вместе пойдем вдоль цистерн до паровоза. С той, темной стороны. Потом мы с командиром останемся там, а ты перелезешь на эту сторону и спрячешься под кабиной. Кто выскочит, того сразу глуши. Понял?
– Понял! – прошипел солдат трясущимися губами.
– Так? – повернулся ко мне Коваль.
Но я только махнул рукой. Пусть командует. И, видя, как плавно, скользя над самой землей, двинулся Коваль через пути, мне очень захотелось не ударить перед ним в грязь лицом. Сзади звякнул железом о рельс Клименко, я развернулся и молча влепил ему подзатыльник, сбив с головы пилотку.
На этой стороне насыпи под деревьями тени практически не было – луна била наискось, освещая даже подлесок. Почти ползком мы добрались до здания вокзала.
