Поль удивленно посмотрел на друга. Лёшка проигнорировал его взгляд и ответил:
– Нелюбин Кирилл Филимонович, классный мужик. С пониманием к нам отнесся… У них там вообще династия. Оказывается, отец его, Нелюбин Филимон, тоже в ЧК служил. Очень даже заслуженным человеком был. Контру на корню давил… жаль только погиб совсем молодым. Героический мужик был. Орденоносец, – хвастливо заявил Лёшка.
Поль ничего не мог понять. Самойлова как будто подменили. У него сложилось полное ощущение, что не сегодня – завтра Лёшка должен жениться на Алёнке и сейчас с удовольствием рассказывает про своих будущих родственников.
Лёшка поймал на себе колючий взгляд дворника и осёкся:
– Ой, извиняюсь, у вас такие времена были, а я соловьем тут заливаюсь… Извини, дед, не хотел обидеть…
Старик молча встал из-за стола и протянул руку гостям:
– Да я и не обиделся, – сказал он, опустив взгляд, – устал просто и от работы и от разговоров. Годы мои какие… Ладно, молодежь, помог чем смог – пора и честь знать. Вам в дорогу, а мне на боковую. Завтра вставать рано.
Молодые люди засобирались, скомкано поблагодарили за чай и печенье и попрощались с чудаковатым стариком.
На улице неприятно моросило. Капли дождя чередовались с легкими снежинками, обещавшими к вечеру превратиться в настоящий снегопад.
– Не верится, что конец марта, – Лёшка поёжился, поднял воротник куртки и прикурил сигарету. Его, еще мгновенье назад расслабленное, выражение лица посерьезнело, стало скуластым и неприветливым. Поль хотел задать ему вопрос, но увидел преобразившегося друга и инстинктивно промолчал. Как только они пересекли двор, Самойлов сам его остановил и спросил:
– Ну что скажешь?
– Да много чего, Алекс. Дед как дед. Хороший одинокий человек. С виду суровый, а душа у него добрая… жаль его… ни семьи, ни детей. Я бы не пожелал никому такой старости. Кстати, а кто такие Бубенчиковы? И чего ты вдруг Нелюбиных стал нахваливать?
– Бубенчиковы – это первое, что пришло в голову. Это так, тестовый вопрос был.
– Не понял.
– Ну как в детекторе лжи. Знаешь, тысячи лет люди пытались отделить ложь от правды. Авиценна, например, это делал по пульсу. Прикладывали палец к артерии и задавали вопросы. По учащенному пульсу узнавали, верна ли жена мужу, и так же узнавали имя любовника. А Ломброзо, который изобрел полиграф, правда, сто лет назад он назывался гидросфигомометром, измерял по давлению крови, честен ли человек. Но заметь, всегда задавали тестовые вопросы, чтобы понять физиологическую норму испытуемого. У меня свой метод, который позволяет обойтись без детекторов… ну, что ты смеешься… может, назовут его потом методом Самойлова… гордиться будешь, что рядом со мной сидел. Я наблюдаю за поведением человека в обычных для него условиях. У каждого из нас существует индивидуальный поведенческий шаблон, с небольшими поправками на психотип и на темперамент личности. Но при всей своей монументальности, этот шаблон нестабилен. Стоит немного изменить условия, и шаблон зашатается, как Колосс на глиняных ногах. В результате, чтобы скрыть ложь, человек испытывает ничем не оправданную нервозность, доходящую до психоза, или наоборот тормозит и затрудняется ответить на элементарные вопросы. Короче, отклонение от нормы и есть признак лжи. Причем, если сделать паузу, то шаблон вновь встанет на свое место. На Бубенчиковых дед среагировал в норме: подумал, пожал плечами и сказал «нет», а вот фамилия Бартенева ему знакома, но он всячески пытался это скрыть. Споткнулся на банальном вопросе про дядю, сам подумай – что за хрень, прожить у человека несколько лет и с трудом назвать его имя. Да и с фамилией придумал… Попов. Найти Попова в нашей стране чуть проще, чем Иванова. На липовую «Нину Ивановну» реакция была совершенно естественной, а вот Моряка он тоже знает лучше, но желает это знание закамуфлировать. По моим подсчетам, он наврал за встречу раза четыре.
– Алекс, объясни, ты к чему ведёшь? Может, он здесь вообще не при чем? Живет себе одиноко, туберкулезом переболел, в войну намучился, вот и не хочет ничего вспоминать, просто больно человеку.
