– А вас-то за что привлекли, если мой вопрос уместен, конечно? – Бартенев поддержал шутливый тон беседы. – Кому-то что-то не то отрезали?
– Не успел, батенька, не успел, – Нестеров наклонился к Владимиру Андреевичу и негромким голосом изложил: – Видите ли, я из семьи священника, в четырнадцатом году после окончания Томского университета был мобилизован и отправлен на фронт, где работал в полевых лазаретах до конца войны, потом попал в армию Колчака, а с двадцатого года в Красную армию и в лисецкий гарнизонный госпиталь. Сами понимаете, я со своей биографией был заранее обречен, и сито чекистского отбора оказалось для меня слишком частым, – врач задумался и вздохнул, – так что я с вами одного поля ягода теперь. Оказывается, по заданию троцкистской организации я занимался вредительством и вообще готовил массовое отравление военнослужащих всего лисецкого гарнизона. Но, – Нестеров поднял вверх указательный палец и улыбнулся, – практики у меня теперь хоть отбавляй.
В этот день Бартенев впервые попробовал тюремную баланду. Сначала он долго рассматривал содержимое миски, сидя на нарах, потом выписывал ложкой замысловатые круги по буроватой жидкости, и наконец решился. Но не успел он поднести ложку ко рту, как был остановлен странным вопросом:
– Изжогу или гастрит досрочно не хотите заработать? – Нестеров опустился рядом и показал свою миску. В отличие от бартеневской в ней почти ничего не было, – Обратите внимание вон на ту очередь к умывальнику, – и он кивком указал направление.
Владимир Андреевич присмотрелся и увидел десяток людей, стоящих к раковине друг за другом. Самый первый, открыв воду производил странные манипуляции со своей тарелкой.
– А что они делают? – обратился он к Нестерову.
– Ничего особенного. Моют баланду, – ответил тот, – дело в том, что здесь всё приготовлено на комбижире, и соответственно можно даже болезнь сосудов заработать при длительном применении. Поэтому надо стерилизовать. Первым делом слейте всю жидкость в парашу, а всё, что останется, промойте еще несколько раз. Порция существенно уменьшится, но будет полезнее, если в данных условиях можно вообще употреблять это слово. Да и местным хлебом не увлекайтесь, – он отковырял немного мякиша, скатал его в шарик и кинул в соседнюю стену. Шарик расплющился и остался намертво прилепленным к стене. – Ешьте только корки. Идите, занимайте очередь, я потом покажу результат.
Бартенев покорно постоял в очереди минут тридцать, еще минут пять «мыл баланду», потом вернулся на место и съел то, что осталось в миске, и закусил, по совету Нестерова, корочками хлеба. Через сутки Нестеров показал ему, что осталось висеть на стене. Серая масса превратилась в нечто похожее по ощущениям на глиняный черепок: «Не забудьте – только корки».
Прошла неделя. На допросы пока не вызывали, часы тянулись медленно и бестолково. Вечера коротали за неторопливыми разговорами с Нестеровым. Тот всё успевал. И больным помочь, и перекинуться с кем-то словом, и поговорить с Бартеневым. Однажды он присел на нары в дурном расположении духа.
– Что случилось, Яков Семенович? – спросил Бартенев, глядя на осунувшегося товарища.
– Что тут вообще может случиться, – в тон ему ответил Нестеров, – кроме смерти.
– Сегодня вроде никто не умирал.
– Сегодня нет, – вполголоса произнес Нестеров, – а вчера вывели моего знакомого.
Бартенев вспомнил, как вчера вечером конвоиры забрали мужчину средних лет, и тот едва успел пожать руку врачу.
– Погодите, его же вроде на этап отправили.
– Владимир Андреевич, я здесь почти год и за это время превратился в умную тюремную крысу, – вздохнул Нестеров, – вот именно, что «вроде». Всегда почему-то на этап отправляют по вечерам, и заметьте, я ни разу не слышал, чтобы во двор теми же вечерами въезжал воронок. Или вы что, полагаете, заключенных пешком до поезда ведут? Здесь расстреливают, гады, – почти шепотом закончил он. Бартенев оперся спиной на заднюю часть нар. То, о чем говорил Нестеров, было ему понятным. Сегодня ты пока еще жив, и уже слава Богу. Раньше это его не касалось: лекции, дом, дочь, друзья, и думать о смерти просто не хватало времени. Но сейчас всё изменилось. То, что было раньше рядом, теперь приходило только во снах, а вот мысли о смерти будили рано по утрам и долго не давали возможности уснуть.
Бартенев больше всего опасался, что если вовремя не передать весточку жене, то она может вернуться в Лисецк. Этого нельзя было допустить. Значит, за неделю необходимо что-то придумать, если конечно еще и у Шестакова всё получится. «Должно получиться», почему-то был уверен Бартенев.
Сегодня он не спал почти до рассвета, и только ближе к утру пришло готовое решение.
Утром, после приема пищи, Бартенев подошел к окованной металлом двери и громко постучал в нее кулаком. Очень скоро откинулась кормушка и неприветливый голос резко спросил:
– Ну, чё тебе?
– Арестованный Бартенев к следователю на допрос.
