– Не бойся, успеем, – и подмигнул: – А буфет, знаешь, в театре какой? И коньяк, и бутерброды с икрой! К тому же этот Эдик обещал «поляну» после спектакля накрыть…
Володя согласился.
Эдуард встретил их у служебного входа, проводил в директорскую ложу и, попросив задержаться после спектакля, удалился.
Водевиль оказался и вправду лёгким и непринуждённым. Молодые актрисы порхали по сцене, как бабочки. Все они были милы, ярко загримированы, в нарядных платьях прошлого века. Упоров старался угадать, кого именно приведёт Эдуард. В перерыве посетили буфет, приняли на грудь по сто граммов коньяку. И второе действие пролетело ещё стремительней.
После спектакля Эдуард влетел в ложу и с порога, рассеивая все сомнения Володи в серьёзности его обещания «накрыть поляну», вдохновенно пригласил:
– А теперь ко мне, друзья! Гостиница буквально в двух шагах от театра…
– А как же актрисы? – напомнил Упоров.
Эдуард улыбнулся:
– Актрисы придут позднее. Им же надо снять грим и переодеться.
В номере у Эдуарда был щедро накрыт стол. Две бутылки самого дорогого армянского коньяка, шпроты, бутерброды с ветчиной и копчёной колбасой, ваза с краснобокими яблоками и чёрным виноградом. Володя заметно повеселел, да и у самого Упорова глаза от таких дефицитных яств заблестели.
Эдуард жестом хлебосольного хозяина пригласил к столу. Выпили по одной, по второй, по третьей. И Эдуард вдруг заговорил по-немецки:
– Es blasen die blauen Husaren…
У Володи и Упорова вытянулись лица.
Эдуард, раскрасневшийся от выпитого, пояснил:
– Это Гейне. «Трубят голубые гусары, Верхом из ворот выходя…» – и обратился к Упорову: – Вы любите Гейне, Василий?
– Актрисы-то когда придут? – вопросом на вопрос отозвался Упоров.
– Скоро уже…
Они выпили снова. Открыли вторую бутылку. Эдуард ещё порывался что-то читать из Гейне. Да так напыщенно и театрально, что Володя вышел в коридор покурить.
– Где же актрисы? – поглядев на часы, стрелки которых показывали, что до закрытия корпуса им не успеть, тревожно спросил Упоров.
Эдуард странно посмотрел на него и мягким, вкрадчивым голосом произнёс:
– Какой у вас красивый профиль, Василий. Просто как у римского кесаря…
Упоров недоумённо вытаращился на него, как сказал бы знаменитый писатель, «по-бычьи ворохая глазами»:
– В чём загвоздка, Эдуард? Актрисы не придут?!
Эдуард протянул руку через стол и положил её на руку Упорова:
– А зачем нам актрисы, Вася?
– Как «зачем»? – вскинулся Упоров. – Ты же обещал!
Эдуард заговорил быстро и вкрадчиво, глядя прямо в глаза Упорову:
– Зачем нам актрисы, Вася… Оставайся со мной.
– А Володю куда? – не понял Упоров.
– Володя пойдёт на турбазу.
– А я как же?
– А ты останешься… Останешься и испытаешь такое, что тебе и не снилось. Никакие актрисы этого дать не смогут. А я дам. На всю жизнь запомнишь…
Упоров, конечно, знал по рассказам людей бывалых, что существуют такие мужчины, которые любят мужчин. Но сам никогда с ними не сталкивался. Он мгновенно вспотел. Резко выдернул руку из-под горячей руки Эдуарда. Вскочил и сделал шаг назад, роняя стул, на котором сидел. Вслед за ним вскочил и Эдуард.
В этот момент в номер вошёл Володя.
Упоров возопил:
– Вова, он же «голубой»!
– Чё! Кто «голубой»? – не понял Володя.
– Да этот вот! – Упоров ткнул пальцем в Эдуарда.
Володя рявкнул, как медведь:
– Щас мы его на свастику рвать будем! – и двинулся всей своей могучей тушей.
Эдуард проявил неожиданную ловкость. Опрокинув Володин стул, он метнулся на балкон, закрыл за собой дверь и втолкнул в ручку швабру, очевидно, припасённую для подобного развития событий.
Упоров, обгоняя Володю, рванул на себя дверь – она была закупорена наглухо. Он ударил по раме так, что затрепетали стекла. И тут Эдуард, свесившись с балкона вниз, заверещал:
– Милиция! Помогите, убивают, грабят!
Володя схватил стул, замахнулся, чтобы ударить по стеклу. Упоров, к которому вернулось здравомыслие, остановил:
– Уходим! Сейчас такой кипеж поднимется, не отмоемся потом…
Они быстро вышли из номера, захватив с собой в качестве трофея недопитый коньяк. Бегом спустились в вестибюль, мимо полусонного швейцара выскользнули на улицу и припустили в сторону турбазы.
– Жалко, что мы ему рожу не начистили! – на ходу комментировал ситуацию Упоров.
– Да ему не рожу, а седалище начистить надо! – потряс огромным кулаком Володя.
Они на ходу допили коньяк:
– Эх, театрал, ядрить тя в корень… – нудил Володя, – придётся ночевать на лавке. По корпусу-то дежурит Харибда…
Харибдой отдыхающие прозвали немолодую, вечно раздражённую и озлобленную на весь белый свет тётку, взявшую на турбазе на себя роль «полиции нравов»: никого после одиннадцати она в корпус не пускала, даже по приказу дежурного. В каждом опоздавшем мужчине видела злостного нарушителя семейных ценностей, в каждой задержавшейся женщине непременно – гулёну и вертихвостку.
– Отправляйтесь туда, откуда пришли! Нарушать режим тута никому не дозволено! Это вам не проходной двор, а военное учреждение! – голосом прокурора Вышинского вещала она опоздавшим из-за закрытых дверей. Спорить с ней и что-то доказывать было бесполезно.
