Закатное солнце светит в спину. Северный ветер гонит ленивую волну. Отбушевал шторм.
Да не все ли равно теперь?..
Федор сидит в корме, упрямо правит на восток. Но берега все не видно. Сколько же дней и ночей мотало их по Аравийскому морю?..
Бхарати лежит у его колен. Утром он влил ей сквозь сжатые запекшиеся губы последние капли воды из кувшина.
Эх, Федор Матвеев! Не судьба тебе, видно, добраться до родины. Для того ты избежал смерти от молнии там, в храме, чтобы принять страшную смерть от безводья…
Бхарати лежит, закрыв глаза. Федор тревожно наклоняется к ней, трогает за голову, прислушивается: дышит ли?
Сберечь ее, сберечь…
Ночь наступает сразу, без сумерек. Яркие, далекие, высыпали на черном небе звезды.
Покачивает. Туманится голова, в сон клонит. Заснуть — уж не проснуться больше…
Страшным усилием заставляет себя Федор стряхнуть сонную одурь.
Звезды и ветер… Левее курса, совсем низко над черной водой, стоит большая красноватая звезда.
Почему так низко? И почему покачивается звезда?!
Федор вскакивает, вглядывается… Это корабль!
— Слышишь, Бхарати? Корабль!
И, словно в подтверждение, ветер доносит гитарный перебор и обрывки песни.
Низкий мужской голос поет на незнакомом языке. Но он, Федор, знает эту песню!
Да, он ее знает! Он слышал в Марселе, как распевают ее испанские и португальские моряки.
Значит, португальский корабль!..
Одним прыжком — в каюту. Расшвыривая все, что попадает под руку, ищет пороховую индийскую ракету. Вот она! Привязывает ее к палке на носу бота. Сбивая в кровь пальцы, высекает огонь, подносит раздутый трут…
Зашипев, взлетает в ночное небо красная дуга.
Електрическая сила есть действие, вызванное легким трением в доступных чувствам телах, которое состоит в силах отталкивательных и притягательных, а также в произведении света и огня.
Январский мороз. На стеклах низеньких окон намерзло изрядно льда. Потрескивают сосновые бревенчатые стены.
А в горницах тепло. Огромный, во всю стену, стол завален образцами руды, металла и угля, чертежными инструментами, рукописями. Стоят здесь посудины с порошками и жидкостями, в углу — невиданная в здешних местах машина: между двух стоек — лакированный диск с блестящими металлическими пластинками, с ременным приводом и ручкой. На стойках — медные шары.
В комнате полумрак. Только середина стола освещена двумя свечами в высоких подсвечниках.
Свечи льют желтый свет на седую голову. Скрипит гусиное перо по шероховатой бумаге. Зимние вечера длинны, а Федору Матвееву их не хватает. Не разгадана старая загадка…
Федор подходит к машине, крутит ручку. Тоненькая фиолетовая ниточка разряда с сухим треском вспыхивает между шарами.
Федор опускается в кресло. Сухие, со вздувшимися венами, но еще крепкие руки лежат на подлокотниках. Задумался Федор. Плывут перед мысленным взглядом видения прошлого…
Нелегким было возвращение на родину. После долгого плавания вокруг Африки доставил их португальский фрегат в Лисабон. Оттуда то морем, то сушей, через многие страны, кое-как, без гроша в кармане, добрались до Петербурга — и не сразу смогли сойти с корабля: Нева, выйдя из берегов, залила город. Говорили, что сам царь разъезжал на шлюпке по затопленным улицам, спасал людей.
Как напугал Бхарати холодный, туманный город, залитый бурлящей водой!
Вскорости — как обухом по голове — известие о смерти государя…
Докладывал Федор куда следует о своем возвращении из плена, но в те дни вельможным людям было не до безвестного поручика: решался вопрос, кому быть на троне.
Каким-то чудом донесение Федора попало к самому Меншикову, и всесильный князь, пробежав две-три строчки, нацарапал, набрызгав пером, резолюцию:
«Понеже порутчик Матвеев и ранше служил у князя Черкаскова, отправить ево в Сибир для службы далше к тому же князю Черкаскому, а денех ему Матвееву за прошлое время расчесть и выдать».
