Напротив сидел мужчина с платиновыми волосами до плеч и продолговатым лицом. Он показался Йонсу смутно знакомым. Аккуратно сложив руки на столе, незнакомец переговаривался с официанткой. Ливэйг никогда не слышала такого ровного и спокойного голоса. В нем слышалась доброжелательность и легкая отстраненность, щепотка королевского высокомерия вкупе с отточенной вежливостью. Казалось, что над звучанием каждого слова незнакомец долго работал. «О» произносилось с легким придыханием, «р» коротко и звонко взлетало к потолку, «ц» очаровывало вибрацией, «й» практически пропадало, сливалось с предыдущей «е». Странный акцент, воздушный, расставляющий полутона в необычные места.
— Что будете вы, мисс? — обратилась официантка уже к Йонсу.
Та растерялась и напрочь забыла, что выбрала секунду назад. Не желая выставлять себя дурой и тратить чужое время, Йонсу сказала:
— То же самое.
Официантка в расшитом снежинками переднике зачитала заказ и, получив два кивка, спешно удалилась. Над головой вспыхнула гирлянда-водопад. Два дня назад праздновали Новый год и, по совместительству, день смерти первого мемория воды. Тихо играла музыка.
— Я вас знаю? — поинтересовалась полуэльфийка. — Почему-то кажется, что мы встречались. Когда-то. Меня зовут Йонсу.
Мужчина подвинулся ближе к окну. На нем была белая рубашка с палаирской вышивкой на манжетах и воротнике и ярко-синий, как васильки, жилет мелкой вязки. На левой руке Йонсу увидела необычное массивное кольцо с туманным камнем посередине. «Дымчатый топаз?» — подумала она.
— У вас очень красивое имя, жаль, что я слышу его в первый раз, — вот только как Йонсу ни силилась, сожаления в королевских нотках она не различила. — Мое имя — Бетельгейз. Как звезда в созвездии Ориона. В ее честь.
— В честь звезды… — протянула Йонсу. — Мое значит всего лишь… — продолжить не хватило духу. За много миль к югу переливались волны практически созвучного залива.
— «Глубина», верно?
— Да. С аландского, — Йонсу чуть улыбнулась. — Откуда вы знаете аландский?
— Я знаю много языков.
— Правда? — Ливэйг оперлась локтями о стол. Эрудированные люди вызывали восхищение. — Какие? Скажите что-нибудь. Мне так много лет, а знаю только северное наречие, хайлендский да еще парочку. Интересно, как одно и то же будет звучать в разных частях света?
— «Только», — повторил Бетельгейз. — Vu esse eiame.
— Что это значит?
— То же, что siesheste-enna. Это мой родной язык. Или vo tu o seatrie-anore, как говорят на далеких Диких островах. Su esse lami dez se, луна в Кэрлиме считалась символом красоты.
— Красоты? — с подозрением переспросила Йонсу.
— Sei grazuas. Вы прекрасны. Это первое, что пришло в голову, когда вы попросили что-то сказать. Очаровательное место, никогда здесь не был. Волшебно, — Бетельгейз замолчал и перевел взгляд в окно, оставив Йонсу в волнении: о чем он говорил на самом деле? О кафе или все же о ней? «Где мы встречались?» — думала Йонсу, изучая переливы на каффе. Три пластины из белого металла, как щупальца осьминога, обвивали ухо необычной формы — не человечье, не эльфийское.
— Откуда вы? — чувствуя себя назойливой, Йонсу попыталась возобновить разговор. Бетельгейз сел прямо, как того требовала вежливость. Говоря, он нисколько не менялся в лице. Его глаза оставались пусты, точно два облака.
— Из другого мира.
— Из Вселенной? — восхитилась она. — Вы, наверное, адепт? А под какой звездой родились?
Бетельгейз, казалось, растерялся. Йонсу вдруг поняла, что у него нет ресниц, только легкая подводка в тон густым темным бровям. Под ними глаза горели особенно ярко.
— Ваш заказ, — словно из ниоткуда выскочила официантка, и перед Йонсу опустилась кружка горячего шоколада. От корицы защекотало в носу. Полуэльфийка чихнула, тоненько, точно взмах крыльев стрекозы.
— Ничего не желайте, — она попыталась пошутить: — Я бессмертная! — Йонсу сделала глоток, желая занять паузу.
— Но не считаете это плюсом.
Неожиданные слова. Молочная пена кружилась меж зонтиков гвоздики. Ливэйг осторожно вдохнула аромат; Бетельгейз, держа кружку так, будто она не раскалывалась от жара, вновь отвернулся к окну. Пальцы изящно оплели ручку. Определенно, странный знакомый воспитывался в высших кругах общества.
— Бессмертие может быть плюсом? — как можно спокойнее произнесла Йонсу. — Мы вынуждены наблюдать тысячи смертей, закат мира. Знали бы вы, как поблекла Мосант со времен моего рождения. Она серая, покрытая пеплом и гарью войны, которой нет конца и краю. Я помню ее цветущей, чистой, как после дождя. Эта зима… этот холод… а на юге засуха, будто миру нечем плакать. Мосант очерствела вслед за нашими сердцами. Завидую тем, кто не успел застать последние века. И почему все еще верю в перемены к лучшему… Простите. Это не застольный разговор. Вам нравятся стихи? — спросила она первое, что пришло в голову.
Бетельгейз с легким стуком поставил кружку на стол.
