Главным побуждением к сложению акциза с соли было желание достигнуть употребления соли для корма скота, но эта цель ни в одной губернии не выразилась вполне удовлетворительно, потому что соль на полную сумму сложенного акциза (30 коп. с пуда) нигде не подешевела, и теперешняя ее цена в хлебородных губерниях, где существует более распространенное скотоводство, не дешевле 50 коп. за пуд. Еще не скоро наступит то время, когда крестьянин признает полезным употреблять соль для скота; но чтобы могли это употребление делать в образцовых фермах, которых у нас очень немного, было бы достаточно отпускать для каждой губернии по 50 тыс. пудов соли для раздачи ее по известным фермам на первое время даже даром, делая это посредством земских управ. При таком порядке количество даром раздаваемой соли не составило бы во всей России более двух миллионов пудов, следовательно государство теряло бы от этого миллион рублей в год и сохранило бы при существовании акциза свой доход в 10 млн. рублей в год, причем цель ввести в обычай посыпку корма для скота солью была бы вполне достигнута. Впоследствии, лет через пять, когда бы употребление соли для скота вошло в привычку и спрос на даровую соль усилился, она бы могла быть отпускаема уже не даром, а с назначением умеренной цены от 10 до 20 коп. за пуд.
В заключение скажем, что властительной мысли, могущей дать устройство соляному делу и снова призвать к жизни Пермские и Вологодские соляные промыслы, предстоит труд уравнять на главных рынках ценность всех солей, т. е. поваренной, самосадочной и горной, так чтобы ни одна соль для другой не изображала из себя Австралии, которая теперь ценностью своего зерна (пшеницы и овса) убивает русское сельское хозяйство, при вывозе наших хлебов за границу.
Очень было бы желательно, чтобы другие местности, где последовали местные провалы, откликнулись со всеми подробностями о переживаемых ими затруднениях. Из ясного разумения этих затруднений родились бы указания, подобные тому, на какие наводит соляной вопрос, и разрешением этих указаний, в смысле целесообразном местным интересам, была бы достигнута поправка многих ошибок прежнего времени.
Упомянув об Австралии, нельзя не видеть, что к нам приближается быстрыми шагами новый экономический провал, который будет состоять в том, что иностранные европейские рынки для сбыта наших хлебов будут навсегда для нас потеряны, потому что австралийский хлеб может продаваться дешевле нашего. Причины тому состоят в следующем. В Австралии овес родится сам 30, а у нас сам 6; пшеница родится сам 160, а у нас сам 12. В Австралии, погрузив хлеб на корабль, привозят его прямо к берегам европейских приморских городов, а мы должны, положим, из Самары провезти через Волгу и Мариинскую систему с разными перегрузками 4 тыс. верст и только в Финском заливе можем погрузить наш хлеб в корабль, так что провоз до европейских портов обходится гораздо дороже австралийского. Если же возьмем другую хлебородную местность, положим Тамбовскую, то здесь приходится иметь дело с железными дорогами, что еще более возвышает перевозочную цену, не говоря уже о том, что на станциях железных дорог не имеется никаких крытых помещений для складки хлеба, отчего в ненастное время хлеб подвергается неизбежной порче.
Кроме означенных неудобств, самый тариф за перевозку по железным дорогам направлен к угнетению вывоза за границу нашего зерна. Так например: с пуда пшеницы за провоз из Москвы до Ревеля берут 30 коп., с пуда хлопка за провоз по той же линии из Ревеля в Москву 14 коп., несмотря на то, что пуд хлопка стоит 10 руб., а пуд пшеницы 1 руб. 50 коп. Из этого выходит тот вывод, что мы сами для себя гораздо злее Бисмарка, сочинившего ввозную пошлину в Германии на русский хлеб.
Нельзя не предвидеть, что первые годы прекращения сбыта нашего хлеба за границу отзовутся самым тяжелым образом на экономической жизни народа и на финансовых оборотах правительства, потому что наступит такое время, в которое у нас не будет иностранных векселей для уплаты ими по тем векселям, которые выдает русская торговля за ввезенные к нам иностранные товары.
