Вот Кремер, отброшенный взрывом порохового погреба на сто саженей и уцелевший.
Вот Кузьмин-Короваев, получивший 15 ран от лопнувшей над его головой гранаты и исцелившийся особым чудом Божьим.
Вот с израненными головами Шумов и князь Максутов, брат которого убит при отражении неприятеля от Петропавловского порта на Камчатке.
Вот Белавенец, что успел в нынешнюю войну сразиться с неприятелем в Восточном океане, Балтийском море и Севастополе.
Наконец, вот все они, прошедшие сквозь огонь и смерть, все жертвоприносившиеся в течение почти целого года и показавшие своими действиями ряд чудес и усилий, принесенных в искупление.
Такими мыслями наполнялась душа во время пути в Москву. Каждый согласится, что поездка эта неописуема от избытка сердечных впечатлений.
Проведенные в Москве десять дней, со всеми празднествами и с изложением всех русских чувств, описаны в свое время М.П. Погодиным; а мой рассказ начинается с той минуты, когда окончилось последнее братское целование с москвичами и поезд двинулся в обратный путь.
Рассказ обратного путешествия будет заключать в себе не одно описание поездки из Москвы, но и некоторые беседы и думы, порожденные настоящими событиями. Мы вступаем теперь в новую, выстраданную нам в Севастополе жизнь, следовательно, все соприкосновенное ей - мысли, слова, деяния, - находится в нераздельной органической связи со всеми храбрыми защитниками Севастополя.
Приступаю к рассказу:
Первое время после расставания с Москвою хранили мы все глубокое, красноречивое молчание. Проводы Москвичей действовали на всех, действовали прямо на сердце, как будто каждый уезжал надолго из родительского дома с неизвестностью, что ждет его впереди. Москву все мы считаем родимым городом, Всероссийским приютом. Чувства эти сильнее всяких слов выразились в глазах и вздохах черноморских богатырей. Слава Богу, что при отъезде из Москвы русское сердце может наполняться грустью, значит, оно не совсем осиротело; в этой грусти выражается сладкое убеждение в том, что у нас есть общее достояние, есть еще одна свято чтимая народная святыня, в которой заключено наше славное прошедшее и неизвестное будущее. Самую степень почтения и уважения к нам других народов мы можем определять сами, вернее всяких дипломатических подслухов, степенью собственного нашего уважения к историческому значению Москвы. В основании такого определения лежит простая и непреложная истина, что действительный почет всегда бывает тому, кто за ним не гоняется, кому и дома есть что чтить, чье сердце не окаменело, а согрето неподдельным отчизнолюбием.
* * *
Быстро прикатился поезд на станцию Химки. Все вышли на платформу. Многие захотели пить после московского завтрака; но на станции этой, по положению о железной дороге, не назначено иметь гостиницы, следовательно, и пить нечего.
Кто-то из прислуги нашей сказал:
— Да с нами есть квас.
— Как есть, где?
— В каждом вагоне расставлены бутылки, стаканы, и есть чем
откупорить.
— Кто же это сделал?
— Не знаем; видели только, как двое хлопотали о размещении кваса по вагонам и настановили везде бутылок триста. Эти господа говорили, что офицеры почти вовсе не пьют вина, а квасок любят, так мы и поставим им своего домашнего, чтоб было чем дорогою
утолить жажду?
- Разузнать, от кого квас; переспросить всю прислугу!
Стали опрашивать в том вагоне, где помещалась прислуга, а ее было человек сорок, и узнали, что этим удружили нам московские знакомые, снабдили нас квасом до самого Петербурга. Мы послали общее спасибо добрым людям; они в Москве нас многим одолжали, да и на дорогу не забыли. Чисто по-русски!
И так, попиваючи освежающий квасок и воздавая хвалу Москве за многое и многое, быстро катились вперед.
— А славный квас в Москве, кто-то сказал, не выдохшийся, забористый.
— Оттого и хорош, что домашний, не продажный; в нем есть сила - дрожжи.
— А отчего же в Питере мало хорошего квасу?
— Там в ходу все кислые щи, а если есть квас, то больше рижский. Квас этот вовсе не хлебный, а какое-то горько-сладкое смешение, производящее тошноту. Кислые щи, хоть и кипят, и струи дают, но не от закваски, а от искусственной игры: поташа подкладывают.
— Как поташа подкладывают?
— Ну да, ведь там оне в продажу поступают, а всякой товар лицом продается, вот и нужен поташ: от него пошипит немного, как откупорят бутылку, а уж другую половину всегда допивают насильно.
Еще немного поговорили - все больше о квасе, разумеется, не рижском, и очень мало о кислых щах, в особенности о второй половине бутылки, как очутились уже на станции Крюковской. Освежившись тут чистым воздухом, сели опять в вагоны и поехали.
