Эксгумация полностью

— Да так, ничего особенного. Представляешь, наверное. Не слишком приятно. Я бы предпочел, чтобы их не было. Мне очень хочется тебя увидеть, но они следуют за мной повсюду, а тебе нельзя сюда приезжать.

— Но я могла бы, — сказала она, и я ей, безусловно, верил.

— Энн-Мари, — ответил я, — ты просто не понимаешь, чем это может кончиться. К концу дня они возьмут интервью у твоих родственников, о существовании которых ты даже не подозревала. Я боюсь, не прослушивают ли они мой телефон.

— Не впадай в паранойю.

— Я по тебе скучаю, мне хочется лечь рядом и тесно прижаться к тебе.

— Потерпи еще немного, — сказала она.

— Да, через день-другой они потеряют ко мне интерес.

— Конрад, — заговорила Энн-Мари уже другим тоном, — зачем ты ездил в больницу к Азифу?

— Если я скажу тебе, ты пожалеешь, что узнала.

— Не пожалею.

Мы еще обменялись нежностями, после чего я повесил трубку. Мне пришла в голову мысль, уже не в первый раз, что Энн-Мари, возможно, тоже следит за мной. Я подумал, что, наверное, стоит остерегаться ее чуть больше, а доверять ей чуть меньше.

Оставалось еще вечернее посещение театра. На этот раз папарацци на мотоциклах смогли нагнать нас в центре Лондона. Джеймз и не пытался улизнуть от них — в этом не было смысла. К тому же я хотел, чтобы репортеры узнали, куда мы едем. Так можно было оказать дополнительное, пусть и незаметное для других, давление на Алана и Дороти. Я рассчитывал, что это переполнит чашу их терпения и они сдадутся. Я решил послать им открытку со словами: «Я готов вечно ходить на ваш спектакль. Интересно, хватит ли сил у вас?» Я также надеялся, что непрямое внимание прессы заставит их запаниковать, и они пойдут на контакт со мной.

Еще утром мне пришла в голову и другая мысль: может, мне удастся привлечь внимание прессы к негру и альбиносу из «мондео». Но когда я выглянул из окна и осмотрел улицу, их на обычном месте не было. Похоже, они решили, что мои передвижения и так достаточно хорошо прослеживаются. Или опасались, что их заметят и начнут задавать им вопросы. Едва ли они сошли бы за журналистов, хотя сейчас, конечно, был самый благоприятный момент, чтобы целый день торчать перед моим домом в машине, не привлекая к себе внимания. Судя по всему, максимум, на что я мог подвигнуть журналистов, — это посетить крайне неудачную постановку «Макбета».

Тогда, впрочем, я не знал, что воскресное крайне неудачное представление «Макбета» было последним из тех, которые я собирался посетить.

Звонок раздался поздно вечером в воскресенье.

Со мной разговаривал Алан, хотя я физически ощущал присутствие Дороти, находившейся возле него. Именно она дергала за нити разговора, решая, что Алану следует сказать, а о чем лучше умолчать.

— Мы хотим знать, — сказал Алан, — что требуется для того, чтобы ты перестал срывать нам спектакли.

До этой мирной стадии переговоров мы добрались далеко не сразу — сначала Алан раз тридцать назвал меня ублюдком и гребаным сраным мудаком.

— Мне нужно — единственное, что мне нужно, — это знать правду.

— Сначала пообещай не приближаться к театру, нашей квартире и нашему сыну.

— Но мы с ним почти подружились. А спектакль мне просто очень нравится.

— Таковы наши условия.

— Что ж, хорошо, тогда ждите меня на завтрашнем спектакле. С представителями столичной прессы. Они наверняка что-нибудь заподозрят, когда поймут, что я каждый вечер отправляюсь на один и тот же спектакль, главную роль в котором играет актер, имевший, по слухам, роман с недавно убитой женщиной. Я не удивлюсь, если некоторые репортеры уже что-то пронюхали. Вам еще не звонили?

Алан промолчал, и это выдало его с головой — да, конечно, звонили.

— Я свяжусь с вами, когда смогу, — сказал я. — Полагаю, что внимание прессы к моей персоне продлится недолго.

Дороти, должно быть, выхватила у него трубку:

— И не смей появляться рядом с нами, пока не убедишься, что за тобой не следуют репортеры.

— Здравствуйте, Дороти, — произнес я. — Мне кажется, в последнее время вы стали играть гораздо сильнее. Возможно, вы лучшая леди Макбет, которую я когда-либо видел. — Вот так просто. — В исполнении появилась подлинная глубина… понимание… сопереживание героине.

— Спасибо, я рада, что ты…

— Может быть, это из-за чувства вины?

Хлоп.

Я тут же положил трубку. Телефон зазвонил примерно через минуту, но я не стал отвечать.

Дороти не оставила сообщения на автоответчике, но я почти слышал ее расстроенное шипение — как будто слезы падали на раскаленную сковородку.

Понедельник.

К утру у моего порога остался только один репортер — упорная и преданная Шила Барроуз из «Миррор». Все остальные дезертировали, даже ее фотограф. Их редактор, очевидно, решил, что очередное изображение моей персоны перед измазанной красной краской дверью не поможет распродать тираж.