Эксгумация полностью

— В конце недели, приятель, — сказал мне посредник. — Он будет в стране к концу недели. В воскресенье мы тебе добудем его, без проблем.

Мой посредник назвал мне номер своего мобильника, и мы пожали друг другу руки. Я так обрадовался, что чуть было не вскочил с инвалидной коляски.

Но еще в самый первый день, когда мои поиски закончились безуспешно, я, вернувшись домой, обнаружил на автоответчике сообщение от Энн-Мари.

— Алло? Конрад? Ты дома? Боже, я… вот дерьмо. Послушай, можешь приехать? Мне очень нужно увидеть тебя. Я дома. Но только если я тебя ни от чего не отвлекаю, ладно? Как там, получше? Журналисты разъехались? Просто со мной тут кое-что произошло, и… Конечно, ты не обязан, но знаешь… Мне очень нужно тебя увидеть. И… Боже… Ну пока…

Поскольку Джеймз только уехал, я решил позвонить в другую компанию, чтобы меня отвезли к Энн-Мари. Мне не хотелось слишком зависеть от Джеймза. Я был у Энн-Мари через полчаса.

Энн-Мари жила в Челси. Я знал адрес, хотя никогда раньше там не бывал. Квартира находилась в цокольном этаже высокого здания времен короля Георга. Я нажал алюминиевую кнопку звонка.

Энн-Мари открыла дверь. Выглядела она неважно: лицо покраснело, было ясно, что она плакала.

— Заходи, — сказала она.

— Что случилось? — спросил я.

Энн-Мари провела меня в гостиную. Меня встретили откровенно радостные тона. Зеленые подушки не подходили к оранжевому дивану, оранжевый диван не подходил к красным стенам, а коричневый ковер не соответствовал ничему другому в комнате. Энн-Мари была чуть более сдержанна, чем по телефону.

— Меня уволили, — проговорила она и снова заплакала. — Сегодня утром. Я пришла на работу, а они мне просто дали расчет, и все.

— О нет, — простонал я.

— Прости меня, что я просто так взяла и потребовала, чтобы ты приехал. У тебя, наверное, были другие дела.

— Ерунда, — сказал я. — Мне…

— Да, тебе, — перебила Энн-Мари, как будто я произнес именно то слово, которое она и хотела услышать. — Тебе ведь пришлось гораздо, гораздо хуже!

— Послушай, большую часть времени я, можно сказать, отсутствовал, — заметил я справедливости ради. — Тебе объяснили причину увольнения?

— Я слишком стара для этой работы.

— А сколько тебе?

— Тридцать. С моей работы человека увольняют, когда ему исполняется тридцать, если только ему не удалось достаточно продвинуться в карьере. Говорят, моделям не нравится общаться со старухами. На мою должность агентству нужны молодые женщины, только не такие худые, высокие и нервные, как сами модели.

— Это глупо, — сказал я, хотя логика была налицо.

— Это индустрия моды. Им нужны только молодые тела — ничего другого они не используют.

Я знал, что сейчас Энн-Мари нуждается не в моих советах, а в сочувствии. У нас еще будет время, чтобы поговорить о том, что ей делать дальше. Мне приходилось видеть Лили в таком состоянии, причем довольно часто, — ее карьера была полна сомнений. Каждая проба, каждая роль, каждая репетиция, сцена, слово, реплика сопровождались сомнением, плюс еще сомнение по поводу профессии в целом. Стоит ли за это браться? Может, я теряю время? И не только свое время?

Но со стороны мне было видно, что периоды величайших сомнений Лили были одновременно периодами ее величайших достижений. То, что ей казалось топтанием на месте и провалом, для внешних наблюдателей, включая меня, выглядело как легкость и неподражаемое изящество. Вопросы, которые она адресовала мне, были всего лишь суфлерским текстом. От меня требовалось, чтобы я задавал ей те же самые вопросы, а она могла бы их высмеять, как мое собственное глупейшее искажение истины.

Лили транслировала в эфир свою неуверенность, после чего улавливала отраженный сигнал и, усаживаясь перед телекартинкой своей личности, подчищала все, что появлялось на экране.