В этом военном лагере на ротационной основе, периодически меняясь, размещались квартирующие в Смоленске батальоны. В поле перед лагерем проводились учения. Они были необходимы, чтобы войска не растеряли за время простоя в городе полученные ими боевые навыки.
Молодая трава и зазеленевшие берёзы были залиты жёлто – розовым светом медленно заходящего над кромкой леса солнца. Этим же, слепящим глаза светом, сейчас было залито и учебное поле перед лагерем, и недавно поставленные шатры и палатки новоприбывших. Из лагеря виднелись дымы костров. На ближайшем лугу паслись стреноженные кони.
Навстречу к нам медленно поскакали два десятка дружинников. При ближайшем рассмотрении это оказались десятники и два сотника во главе со Злыдарем.
Два конных отряда остановились друг напротив друга. Первым спрыгнул с коня Злыдарь, вслед за ним последовали и остальные дружинные командиры.
– Будь здрав, Владимир Изяславич, – совсем невесёлым голосом поприветствовал меня воевода.
А затем неожиданно для меня они все разом, гремя железом, бухнулись на колени.
– Погиб в бою Изяслав Мстиславич и нас никого рядом в той сече с князем не оказалось, – довольно искренне проревел Злыдарь, остальные в знак согласия с этими словами, лишь молча кивали головами. Воевода развёл руки в стороны, указывая на стоявших за его спиной коленопреклонённых командиров. – Повинны мы в том пред тобой Владимир Изяславич! Наказывай нас, как хочешь, по своему уразумению, примем любую твою кару!
– И ты будь здрав Злыдарь, и вы все, десятники, сотники! – не ожидавший такого начала разговора я несколько замешкался с ответом. – Встаньте, други мои! Виноваты в случившемся с Изяславом Мстиславичем в первую очередь не вы, а враги – заговорщики, что уже отметились нападением на Смоленск. Мне уже обо всём доложили и вашей вины в гибели Изяслава Мстиславича я не вижу. Но нам есть о чём поговорить, а потому, Злыдарь, выстрой дружину!
Прежде, чем исполнить моё приказание Злыдарь поднялся и с поклоном вручил мне лично в руки золотые пояс и цепь как символы княжеской власти, а также княжескую шапку с меховой опушкой – всё, что осталось от погибшего под Киевом Изяслава Мстиславича. Я с поклоном принял эти вещи и поблагодарил воеводу.
Без малого две сотни дружинников выстроились в четыре шеренги.
– Слушайте меня дружина! Кто такие ратьеры, что такое Устав, и по каким правилам и порядкам служат в моих войсках, думаю, ни для кого из вас объяснять не надо. Поэтому, все, кто согласен присягнуть мне на верность и начать службу в моих конных войсках – в ратьерах – тех я с радостью приму. Всех остальных я не неволю, можете устраиваться дальше сами по себе, как и где вам будет угодно!
– Правильно государь! Они князя Изяслава Мстиславича не сберегли, нечего с ними цацкаться! – поддержал меня Перемога.
– Но помните одно, присяга, что вы принесёте государю и Смоленской Руси, будет для вас пожизненной. Семьи погибших ратьеров в течение десяти лет будут получать от смоленского государя ежемесячное денежное вспомощевание, сироты будут учиться и находиться на полном обеспечении. Те ратьеры, кто из – за ран, полученных в бою, не смогут далее служить, будут устроены на посильную работу. Если кто без моего согласия уйдёт со службы или сбежит, то его будут искать, и он понесёт наказание, вплоть до смертной казни.
Для меня более нетерпимой была ситуация, когда дружинники и бояре могли свободно кочевать от одного князя к другому.
– У вас впереди вся ночь, есть время хорошенько подумать и поутру принять какое – то решение! Все те, кто захочет мне служить верой и правдой, завтра приезжайте в Смядынский монастырь и там, рядом со склепами моих пращуров, будете приносить мне крестоцеловальные клятвы!
Отдельно ото всех переговорил со Злыдарем, сразу его предупредив, что коноводить он будет только ратьерами, командовать и как – то распоряжаться пехотными полками, батальонами и ротами он не сможет. Бывший воевода воспринял мои слова адекватно, по крайней мере, внешне никаких признаков недовольства не проявил. Единственное, что он у меня попросил, так это дать ему звание полковника. Быть комбатом, когда его бывшие десятники стали у меня полковниками претило его самолюбию. Я согласился, в данном случае, мне, «висюлек», шевронов и прочих нашивок было не жалко.
На следующий день, кроме нескольких отказников, дружина всем кагалом принесла присягу и поверсталась в ратьеры. По этому случаю, без пира никак нельзя было обойтись! Правда, гулянка у нас выдалась совсем невесёлой, ещё всем грустнее стало после того как я исполнил новую песню – реквием, посвятив её памяти Изяслава Мстиславича.
