— Вы катались на склоне в прошлую пятницу, — улыбнулся Штирлиц, — по-моему, на красных лыжах с севера, нет?
— Именно так. Я восхищаюсь вашими спусками! Сколько достоинства, какая стойка! Вы король склона, сеньор Брунн...
— Тогда уважьте короля, — сказал Штирлиц. — Мне нужно перевести деньги на чеки, везу большую группу туристов в Чили.
— Да, сеньор Брунн, это мы успеем сделать. Я опасался, как бы у вас не было сложной операции. Кстати, на ваш счет вчера перечислили еще две тысячи долларов.
— Ну?! Я хотел взять четыре с лишним, а сейчас возьму пять тысяч семьсот, глядишь, покучу в Пуэрто-Монте.
— Какого достоинства чеки вы предпочитаете?
— Тысячу, пожалуй, все же я возьму наличными, а чеки — любого достоинства.
Парень еще раз взглянул на Брунна, заметив:
— Вы стали совершенно белым... Неужели волосы так выгорели за эти дни? Я не думал, что на склоне вчера было такое яркое солнце...
— Очень яркое, — ответил Штирлиц. — Пекло, как никогда; выгорел.
Выписывая чеки, оперируя с бумажками, стремительно перепроверяя себя на тяжелых костяных счетах, «белый воротничок» (здесь подражают англичанам, банковское дело ставили люди с Острова, поэтому так традиционна одежда: черный пиджак, серые брюки и высокий белый воротничок с темным галстуком, затянутым узеньким, в ноготь, узелком) заметил:
— Мне даже показалось, что вы внезапно поседели, сеньор Брунн.
— С чего мне седеть? Это от горя седеют... Или от старости...
— Действительно, вы молоды и полны сил, горе обходит вас стороной, по-моему, вы самый счастливый человек на склоне, сеньор Брунн.
Штирлиц кивнул, достал сигарету, закурил, подвинул пепельницу, медленно, как-то завороженно помахивая спичкой, затушил бесцветное пламя, обжигающее пальцы, и ответил:
— Это верно... Простите, я запамятовал ваше имя?
— Хайме Ангилас-и-Лус.
— Очень красиво звучит — сеньор Ангилас-и-Лус... Приезжайте на склон в будущую субботу, спустимся вместе, кресло на моем подъемнике я вам предоставлю бесплатно.
Из банка Штирлиц поехал на склон, поднялся на подвесной дороге к Эронимо, постоянно жмурясь, чтобы хоть как-то отвести лицо Клаудии, постоянно стоявшее перед глазами, зашел в хижину приятеля и спросил:
— Слушай, кто сможет помочь мне?
— В чем? Мы рады помочь тебе, Максимо. В чем?
— Я завтра везу группу в Пуэрто-Монт... Там у них рыбная ловля... Прилетели очень богатые дяди, попросили продлить экскурсию, если будут попадаться большие рыбы... Словом, я могу там застрять... А в следующую пятницу прибывает еще одна группа... Кто сможет обслужить их вместо меня? Я оставлю ключи от дома с лыжами, Манолетте приготовит обеды и ужины, все оплачено вперед, доверенность на управление делами я сейчас напишу, если что потребуется, — в понедельник вышлю из Чили, оформлю у нотариуса, с печатью...
— Перекусить хочешь? — спросил Эронимо.
— Выпью кофе.
— Ты здорово похудел за последнюю неделю.
— Часто спускался, сильные нагрузки...
— И стал белым...
— Выгорел... Катался без шапки...
— А мне казалось, ты совершенно не катался... Словом, меня вызывали в секретную полицию, Максимо.
— Поздравляю, — Штирлиц вздохнул. — Туда вызывают только уважаемых граждан... С шантрапой дела не имеют, ее просто сажают в подвал...
— Меня спрашивали о тебе, Максимо.
— Обо мне?! Вот уж действительно, делать им нечего!
— Они спрашивали, не учил ли ты кататься одну испанку...
— Почему «одну»? Я учил пятерых испанок, ты что, забыл?
— Я-то помню... Но их интересовала женщина с зелеными глазами, которая могла быть на горе только один раз, потом исчезла.
— Хм... Я такой не помню...
— Я тоже, — ответил Эронимо. — Сколько сахару класть?
— Не клади.
— Ты расстроен тем, что я тебе сказал?
— Вообще-то, я не люблю, когда мной интересуется тайная полиция.
— А кто любит? Только все под ней живут... Ходят, влюбляются, планируют, плачут, ищут, мечтают, а все равно сверху тайная полиция... Как словно в душу постоянно глядит...
Штирлиц тихо сказал:
— А ты не позволяй! До тех пор, пока можно не позволять, — не рискуя при этом зазря потерять голову — не позволяй. А прижмет — бери топор и уходи в горы; к лесорубам они не подкрадываются... Если человек один на один с природой, нарубил красного дерева, сдал подрядчику, — он их не интересует... Их интересует общность, Эронимо... Когда слово и мысль одного могут, словно пожар, перекинуться на всех...
— Я им ничего не сказал, Максимо...
— Зря. Надо было ответить правду.
— Может, они только того и ждут, чтоб я ответил правду. С ними лучше всего молчать, как пень, не знаю да не помню...
— Кого еще вызывали?
— Не слыхал. Я не мог не сказать тебе, что было со мной.
— Спасибо, Эронимо... Я должен понять так, что тебе меня подменить — в этой ситуации — не с руки?
— Только не подумай чего плохого, Максимо... Я должен тебя спросить: сколько будут платить твои компаньоны-«гринго»?
