Медика совершенно ошеломило услышанное, потому что никак не вязалось с безупречной репутацией Исабель. Помимо того, эта откровенность ставила его самого в весьма деликатное положение. Зная благородный и снисходительный характер дона Херонимо и его супруги, доктор решил, что должен поделиться с ними новостями.
Господа вызвали Исабель в гостиную. Девушка робко вошла; лицо ее было искажено страданием, от стыда она не отрывала от пола покрасневших глаз. С порога она заявила, что вернется в свою деревню, ибо совершила непростительный грех. Исабель ждала бурной реакции, ругани и незамедлительного увольнения. Но она ошибалась. Не последовало ни брани, ни проповедей. В глазах хозяев ей мнился упрек, на деле же они просто не могли прийти в себя от изумления: казалось, кто угодно из слуг был способен так оступиться, только не она. Они сразу поняли, что девушка из-за своей доверчивости и неопытности оказалась жертвой обмана. Дон Херонимо высказался в том ключе, что никто не застрахован от человеческих слабостей, и прохладным тоном прибавил:
– В Галисии подобные… ошибки судят менее строго, чем на моей родине, в Кастилии, где моральные устои более суровы. Так что тебе не придется покидать наш дом. Мы считаем тебя членом семьи и хотим, чтобы ты осталась.
От этих слов Исабель прослезилась.
– Твой сын будет здесь, – подхватила донья Мария-Хосефа, – ты сможешь жить вместе с ним, так что перестань плакать, лучше сходи на исповедь.
– Ах, госпожа, я уже исповедовалась…
– И не таскай дров и иных тяжестей.
Донья Мария-Хосефа, которая к тому времени теряла зрение из-за осложнений после оспы, сейчас думала о том, что не сможет обойтись без привычной умелой помощи Исабель. Помимо того, супруги Ихоса усердно занимались благотворительностью самого различного свойства, от строительства нового госпиталя Милосердия до поддержки нуждающихся семей доброхотными даяниями, согласно рекомендациям приходского священника. По окончании беседы в гостиной госпожа направилась в свои покои, попросив Исабель следовать за ней. В гардеробной она распахнула шкафы и выбрала платье из недавно купленных:
– Возьми, тебе понадобится одежда попросторнее…
Неправда, что «лучше черту служить, чем в служанках ходить», как некогда говаривал Бенито Велес, ее большая любовь. По крайней мере для Исабель все обстояло иначе. В самый трудный момент жизни она находилась в семье, оказавшей ей неоценимую помощь и поддержку. Другие, менее везучие девушки в ее положении кончали свои дни в борделе, а ребенок прямиком отправлялся в приют.
Но, тем не менее, она себя запятнала.
– Ты должна принять честное решение и безупречным поведением искупить свое позорное клеймо, – сказал ей священник после исповеди.
К счастью, слово «клеймо» она не поняла, но вышла из церкви в полной уверенности, что все показывают на нее пальцем. Исабель чувствовала себя отверженной, не заслуживающей права наслаждаться жизнью и была обречена на вечное покаяние, как сказал священник. Как бы она ни старалась скрыть живот под подаренными госпожой платьями, она понимала, что никогда не сможет считать себя добродетельной женщиной. Пора было уже расстаться с мечтой всех юных девиц – найти себе мужа; какой достойный мужчина захочет взять ее в жены, зная, что он не первый?
– Замуж идет – песни поет, а вышла – слезы льет, – подбадривала ее кухарка.
Перспективы у Исабель были самыми что ни на есть унылыми и предсказуемыми. Ее судьба – ухаживать за детьми других людей, питаться объедками с барского стола, жить не своими радостями и горестями, в лучшем случае – носить одежду с чужого плеча; попросту говоря, вести ту самую жизнь взаймы, от которой ее обещал избавить Бенито Велес. Сейчас, когда донья Мария-Хосефа наполовину ослепла, почти не вставала с постели и не имела сил заниматься своими детьми, Исабель проводила с ними все больше времени. Когда они задавали ей вопросы о беременности, она ссылалась на то, что отец ребенка в Америке, а она только и ждет, что он пришлет денег, и вот тогда отправится к нему. Это была ложь во спасение, но она помогала Исабель оберегать свою честь.
В те дни она получила известие, что болезнь ее отца усугубилась. Первым порывом было поехать навестить его, возможно, чтобы сказать последнее прости. Но затем она рассудила, что ей никак нельзя показаться в деревне с эдаким пузом – это обернется сущей пыткой. Она так и представляла себе шушуканье соседей, грубые шутки, расспросы сестер, упреки дона Кайетано, который всегда так благожелательно к ней относился… Чувство, что она подвела всех, кто в нее верил, переносить было тяжелее всего.