И тут вдруг чей-то темный силуэт загораживает окно. Яна почему-то сидит. От испуга она шарахается, падает на спинку сиденья и замирает. Силуэт сгибается, и перед ней вырастает круглое и потное лицо… Руденко. «Он-то здесь откуда?» — усмехается она. Страх сменяется безудержным хохотом. Нет, она молчит, просто ее нутро хохочет — безмолвно, судорожно, точно у нее в животе безостановочно пульсирует сгусток смеха. Лицо Руденко расплывается перед ней, становится похожим на мутное озерцо. Только усы с отчаянным рвением царапают стекло, отделяющее ее от лейтенанта. Яна смеется, Руденко говорит, говорит, говорит… И тут вдруг все рушится в серый болотный туман…
Яна вздрогнула, широко распахнула глаза. Сердце бешено колотилось, сдавленное как клещами грудной клеткой. Это был сон? Джемма подняла на Яну беспокойный взгляд.
«Надо же!» Яна поднялась, подошла к окну, отодвинула шторы. На улице светало. Сколько же она была в забытьи? Пощупала голову. «Может, у меня жар?» Она добралась до кувшина с водой, тяжело переступая по ворсистому ковру. Опустилась в кресло. Джемма простерлась у ее ног.
«Та дверь… — Яна зашевелила бледными губами, — на ней была какая-то красная пометка. Я это хорошо помню. Старая, покосившаяся, тяжелая дверь… С красной отметиной…»
Вдруг нестерпимо захотелось есть. Поднявшись, она прошла на кухню и сделала несколько бутербродов. Немного подкрепившись, поняла, что должна еще немного поспать, чтобы восстановить силы и успокоить нервную систему.
Когда Милославская проснулась, стрелки настенных часов показывали начало первого. Бушевавший всю ночь ветер под утро стих, и на чистом голубом небе сияло солнце, похожее на лимон. Яна оделась и вышла во двор, не торопясь дошла до калитки. Джемма как ребенок носилась вокруг дома, ей тоже нравилась хорошая погода.
На дороге показалось маршрутное такси, едущее в центр. Яна крикнула Джемме, чтобы та охраняла дом, и, подчиняясь какому-то необъяснимому влечению, вышла на улицу и остановила микроавтобус.
Уже через пятнадцать-двадцать минут она шла по улицам, радуясь весне, солнцу и веселому щебету птиц. Незаметно для себя Яна добрела до парка «Липки», чугунные ворота которого почему-то оказались закрыты на огромный амбарный замок. Она обошла несколько раз вокруг памятника Николаю Гавриловичу Чернышевскому, прикрывая ладонью глаза от солнца, посмотрела на псевдоготические шпили Консерватории и, закурив, двинулась к Московской, улице, которой недавно вернули ее историческое название. Дойдя до часовни, возведенной год назад под патронажем самого губернатора — чтобы замаливать грехи? — на Театральной площади, она смотрела, как играет солнце на покрытой сусальным золотом приплюснутой луковице, и вдруг обернулась назад.
Видения, вызванные «Джокером» и до сих пор ею не понятые, обрели реальные черты скульптурной композиции, украшавшей фронтон козырька над входом в здание мэрии.
В центре, с раскрытой на коленях книгой, сидел мальчик-херувимчик, а по обе стороны от него мужчина и женщина с греческими прическами, в хитонах, полулежали в свободных позах, глядя куда-то вниз-вперед. Милославская теперь не сомневалась, что именно эти фигуры являлись ей, вызванные силой карты. Она прошла несколько десятков метров и остановилась прямо напротив входа.
«Ну и что? — мысленно спрашивала она себя. — Что из того, что я нашла это „святое семейство“?» Но это была лишь ее первая мысль, которую тут же сменила следующая: «Это знак, символ, — решила Яна, — значение которого я должна выяснить».
Она продолжала стоять против входа, разглядывая каждую фигуру композиции и всю ее целиком, размышляя, каким образом она связана с убийством в доме Санта-лова. В том, что это так, у нее не было никаких сомнений, иначе бы карты не были так настойчивы, раз за разом показывая разрозненные элементы скульптурной группы. Возможно, один из служащих этого государственного учреждения причастен ко всем этим убийствам — Санталова, Парамоновой, Радзиевского и покушению на нее, Милославскую. Это было единственное объяснение, которое пришло в голову Яны. Во всяком случае, пока.
Глядя на вход в мэрию, Милославская рассеянно достала сигарету и закурила. Прошло минут пятнадцать с того мгновения, как она заметила скульптуру, украшавшую парадный вход в здание. За это время несколько «Волг» и иномарок, преимущественно черного цвета, останавливались у подъезда и забирали или высаживали высокопоставленных пассажиров. Один из них, вернее, одна, потому что это была женщина, почему-то заинтересовала Милославскую. Одета женщина была с претензией, но довольно безвкусно, хотя в ее осанке и взгляде читалось желание и способность повелевать. Видимо, она ждала машину, нервно постукивая носком рыжего кожаного сапога по тротуарной плитке.
В какое-то мгновение их взгляды встретились. Женщина вздрогнула, словно ее ударило током. Она будто узнала Яну, хотя Милославская была уверена, что раньше они никогда не встречались. Яна напрягла память, пытаясь вызвать к жизни хоть какие-то воспоминания, но у нее ничего не получалось.
