— С-с-сколько-с-с-сколько? — потерял я свое лицо. И почувствовал, что уже бегу впереди нашего неторопливого авто. За чемоданами. Для манипулек, заработанных честным трудом.
— Саша, откуда это? Нет, я не доживу до счастливой старости. Или это все сон?! Ущипни меня!
— А ты меня!
И так цапнули друг дружку, что заорали на всю Московскую область. Телохранители опять не знали, что делать, то ли пристрелить нас обоих, то ли кого-нибудь одного. Не трудно догадаться, кого именно. И поэтому я под дулом М16 начал приходить в себя. Про винтовку — шутка, а все остальное правда.
Представим, что все это не сон, однако кто, находясь в здравом рассудке, имея под рукой службу секьюрити в полторы тысячи головорезов, выдаст вышеупомянутую сумму. Обменяет филькину грамоту на зелененькие и кредитоспособные ассигнации. Несомненно — никто.
Меня сотрут в зубной порошок, в звездную пыль, в кара-хен,[21] непригодный в употребление. А то, что вексель нечист, тому доказательства трупы, возникающие с регулярностью прибытия поездов метро на станцию назначения.
Я не стал посещать Анну во все эти проблемы, а лишь выразил ряд сомнений. В общих чертах. Моя сестра призадумалась, заметив, что забыла, где имеет честь быть.
Союз нерушимых республик свободных (б) — это не USA, и законы здесь, что дышло. Прав тот, у кого сила. Хотя формально я владелец теплых кипарисах островов в океане, при условии, конечно, моего желания приобрести их, предварительно вырвав лакомый кус из банкирского зоба.
М-да. Новая проблема, свалившаяся на голову, как комета на цветущие сады Юпитера. Что делать? Я имею ввиду, вексель? Пока ничего. Проблема требует времени и тщательной подготовки. Одним прихватом чемоданов не устроиться. Нужно разрабатывать миссию посещения Рост-банка. Чтобы встретили с распростертыми объятиями, а не пальбой из всех видов стрелкового оружия. Чтобы угостили турецким кофе и поинтересовались, не желаю-с ли я быть почетным вкладчиком? Пожизненно. (Или посмертно?).
Есть от чего призадуматься. Над зигзагами судьбы. Такую она вычуру крутит со мной и вокруг меня, что только диву даешься.
Мама родная! Ничего себе веселые напевы и планов громадье? А что дальше будет? При такой крейсерской скорости, с коей я двигаюсь вперед? В поисках приключений на собственную задницу.
Не знаю-не знаю, что нас ждет там за горизонтом?
Впрочем, в данном случае, там, за грубой линией леса, пряталось наше родовое поместье — фазенда. Во всей своей неприкрытой домоткано-лапотной красе, которую, если калякать вспыльчиво, я не обменяю ни на какие пряные медовые острова.
… Ливадийские собаки брехом встречали наше помпезно-торжественное прибытие. Lincoln неотвратимо, точно демонстрация трудящихся на Первое мая, проплыл мимо ДК, сельпо, сельсовета и вечных бабулек, сидящих в валенках, как полярники на льдине имени Ю. Шмидта.
Переполох затеялся и в доме отчем, когда наконец наша колымага прибилась к воротам. На тарарам животины и птицы из огородика выходила теща и сосед Евсеич, они тартали ведра с огурцами. А из прохладного дома явилась Полина, заряженная ребеночком.
— Ох, батюшки! Саша, ты бы предупредил, — запричитала Екатерина Гурьяновна. — Ой, гопники.
— Ничо-ничо, — необыкновенно оживился сосед Евсеич, предвкушая нежданный праздник. — Гости дорогие, дык какие. Чернобровые. Щас отмоем добелы у баньке. — И выступил со своей концертной программой, решив, что он является ярким представителем своего самобытного народа. И надо не ударить лицом в грязь. Перед заморскими гостюшками.
Он вдруг подпрыгнул, выбил чечетку на хилой груди своей, выкинул пару коленцев, затем низенько поклонился, черпая крестьянской ладошкой пыль с засохшим куриным пометом и произнес историческую фразу на подобие речей далекого генерального секретаря Коммунистической партии США:
— Товариши нигры, милость упросимо до нашей хатки. Учём богаты, тем и рады. Ес ай дусь? Аль не есть? Ё`, у смысле, ухряпнем по махонькой, — и щелкнул себя по вые. — Ни хрена не понимають, едрена вошь! Александрь?!
Товарищи негры ржали, как мустанги в Алабаме. Я и Анна плакали от смеха. И встреча между двумя народами на подмосковной грядке началась. Проходила она, как пишут газеты, в дружеской обстановке. Товарищи негры дули молоко и говорили ол`райт. Дедок пыхтел гаванской сигарой и тоже говорил ол`райт. Анна принялась рассказывать сказку о заокеанском житье-бытье, а я отправился, как бы по своим делам. Впрочем, так оно и было. Зайдя за сарайчик, нырнул в погреб. Там вкусно пахло холодной землей, соленьями в бочках, паутиной и счастливыми денечками, когда я был мал да удал.
Однажды в детстве я обнаружил природную выемку, нарыл удобную и секретную лежку. Никто не заметил моей кротовой деятельности, ни мама, ни отец. Потом даже провел лампочку Ильича и, лежа в этом самодельном склепе, зачитывался невозможной чепухой о шпионах. До сих пор помню роман некто Ник. Шпанова «Война двух океанов».
