И в самом деле, разве не утешительно, что в тот момент, когда весь народ, горланя у ворот кровавых тюрем и устраивая на площади Революции пляски вокруг бесперебойно действовавшего эшафота, кричал: «Нет больше религии, нет больше Бога!», разве не утешительно, повторяем, что какой-то человек, затерявшись светлой ночью в девственных лесах Америки, улегшись на мох, опершись спиной на ствол векового дерева, скрестив руки на груди и устремив глаза на луну, чей скользящий луч, казалось, связывал его с небом, шептал такие слова:
«Бог существует! Травы в долинах и кедры в горах благословляют его; насекомое жужжит ему хвалу, слон трубит ему славу на восходе солнца, птицы воспевают его в кронах деревьев, ветер шепчет о нем в лесу, гром гремит о его бытии, океан своим ревом подтверждает его неизмеримость! Один лишь человек говорит: "Бога нет!"
Но разве посреди своих несчастий он никогда не поднимал глаза к небу? Разве его взгляд никогда не блуждал в звездных далях, где рассеяно столько миров, сколько песка в пустыне? Что до меня, то я это видел, и мне этого достаточно. Я видел повисшее у ворот заката солнце, облаченное в пурпур и золото; видел на другой стороне горизонта луну, поднимающуюся, словно серебряный светильник на лазурном востоке.
В зените два этих светила смешивали свои серебряные и карминовые цвета, море множило картину востока в брильянтовых подвесках и розовыми волнами катило это великолепие запада. Стихшие морские валы один за другим безвольно замирали на берегу у моих ног, а первая тишина ночи и последний шепот дня боролись между собой на косогорах, берегах рек и в долинах.
О Ты, кого я не знаю, Ты, чье имя и обиталище мне неизвестны, невидимый зодчий этой вселенной, который дал мне инстинкт все чувствовать и отказал в способности все понимать разумом, неужели Ты лишь игра воображения, лишь золотой сон обездоленного? Неужели душа моя распадется вместе с моим прахом? Могила — это безысходная бездна или ворота в другой мир? Не из жестокого ли сострадания природа вложила в сердце человека надежду на лучшую жизнь по другую сторону человеческих невзгод?
Прости мою слабость, Отец милосердия! Нет, я не сомневаюсь в Твоем бытии и, предназначил ли Ты меня для бессмертного поприща или же мне предстоит всего лишь прожить жизнь и умереть, я молча поклоняюсь Твоим заветам, и Твоя ничтожная мошка провозглашает Твою божественность!»[20]
Понятно, какое впечатление должна была произвести подобная проза после проклятий, изрыгнутых Дидро, после теофилантропических речей Ла Ревельера-Лепо и кроваво-пенных писаний Марата.
Так что Бонапарт, наклонившийся над краем революционной бездны, от которой он еще не осмеливался отвести глаз, был остановлен в пути этим ангелом-хранителем, проложившим во мраке небытия первую борозду света. И, посылая кардинала Феша в Рим, первый консул придал ему в помощь великого поэта, орла, который заместил голубку и, подобно ей, должен был принести Святому отцу оливковую ветвь!
Однако назначить Шатобриана секретарем посольства было недостаточно, следовало еще получить его согласие.
<p>XXXIX</p><p>ПОСОЛЬСТВО В РИМЕ</p>
