Синья́ сделала свой выдающийся рыбный суп, равного которому на острове попросту не было. За ним следовало мясо кабана, зажаренное с карликовыми бананами, что придавало ему изысканный тонкий вкус, достойный французского шеф-повара, и далее трапезу завершал кокосовый пудинг и сорбет из манго. Обсуждая ужин, Дэвид заметил, что до сих пор не может понять, почему Синья́ добавила так много пири-пири в суп, и вообще, почему, как правило, чем жарче климат в стране, тем больше в ней любят острую пищу.
– В конце концов: вы, португальцы, привезли перец из Индии в Европу, и, вполне естественно, что там, особенно в холодных странах на севере, едят острую пищу для того, чтобы повысить количество калорий в организме. Однако же нигде больше, кроме как в тропиках – в Африке, в Индии, в Бразилии, на Антильских островах, – пища не является такой острой. Так для чего заставлять потеть того, кто и так умирает от жары?
Жуан возразил, сказав, что где-то они читал, что острая пища, наоборот, помогает противостоять жаре.
– Это утверждение выглядит гораздо более абсурдным, чем научным, – сходу парировал Дэвид, и с этого момента они начали горячо обсуждать жизнь в тропиках, потом перешли к сравнению тропиков и цивилизации и к тому, что Киплинг называл «миссией белого человека». Заметив, что лучше продолжить разговор снаружи, на террасе, Луиш-Бернарду встал и пригласил всех следовать за ним. Тем не менее это сделала только Энн, поскольку мужчины оставались на своих местах, поглощенные завязавшейся дискуссией.
Они сели в плетеные кресла на террасе, с видом на океан, на котором луна нарисовала дорожу, ведущую от горизонта к берегу. Время от времени тишину нарушали редкие крики ночных птиц или рассеявшийся в воздухе шум со стороны города, однако в целом все вокруг казалось мирным и спокойным. Луиш-Бернарду прикурил сигару от свечи, которые Себаштьян, пока хозяин не ушел в спальню, всегда держал зажженными с тех пор, как тот, уже в который раз, проводил здесь свои вечера, куря и слушая музыку, один на один со своими мыслями. В этот вечер он был совсем не одинок, расслаблен и даже счастлив. На нем были простые льняные черные брюки и просторная белая сорочка с расстегнутым воротом. Единственное, что напоминало о той, прошлой жизни, были швейцарские серебряные часы
– Луиш. – Ее голос неожиданно прервал эту чарующую минуту, и он тут же очнулся, готовый мгновенно реагировать на происходящее. – Вы стали другим с тех пор, как приехал Жуан. Теперь вы нормальный человек, а не тот гонимый зверь, на которого походили раньше.
Он улыбнулся.
– А я и вправду был на него похож, Энн?
– Луиш, а вы давно смотрелись в зеркало? Вы напоминали факира, ходящего по острию ножа, в вечном ожидании очередной засады, очередного удара.
– Может быть, Энн, может, вы и правы. Еще немного, и будет год, как я здесь. Он был очень тяжелым, совсем непохожим на то, к чему я привык. И рядом никого, буквально никого, кому можно было бы довериться, с кем поговорить или просто побыть рядом, вот так легко, как мы с вами сейчас сидим и разговариваем. Приезд Жуана, конечно же, прервал все это. Но я знаю, что это всего-навсего короткие грезы. Через несколько дней он уедет, и все вернется в норму, ту самую, Энн, которая иногда бывает почти невыносимой.
– Я знаю, Луиш, думаю, что так оно и есть. Тем не менее вы должны знать, что можете всегда рассчитывать на меня и на Дэвида. Мы вас искренне любим и часто говорим о вашем положении. Но нас хотя бы двое, а у вас ведь нет никого. Эти вечера, эта терраса. Наверное, вам часто бывает непросто все это выдержать.
Луиш-Бенарду посмотрел на нее: она была очень красива, почти нереально красива. Он испугался, что если он протянет к ней руку, она исчезнет. И решил попробовать.
