– Что, неплохая идея?
– Нет, я не думал о Доротее как о той, кто будет вместо тебя. Ни вместо, ни вместе. Я думал, что хочу, чтобы ты была только для меня, а я для тебя. Думал, суждено ли этому когда-нибудь случиться…
Она легла на песок рядом с кокосовыми пальмами и жестом позвала его к себе. Лошади, привязанные неподалеку, были безмолвными хранителями их скрытой от мира страсти. И они любили друг друга, лежа на песке, рядом с животными. Так же, как это делают они.
Та сцена еще оставалась живой в его воспоминаниях, когда на следующее утро в его кабинет вошел Дэвид. Луиш-Бернарду все еще ощущал, как тело Энн обвивает его, чувствовал вкус ее губ, слышал ее стоны. С ужасом он подумал, что на нем еще мог сохраниться запах ее духов, и поэтому на всякий случай решил держаться от друга на расстоянии. В следующую секунду его охватила еще более страшная мысль: а что, если остатки этого же запаха хранит на себе и Дэвид? Тот начал говорить, но Луиш-Бернарду уже ничего не слушал. Он был где-то далеко, глядя куда-то мимо собеседника, делая над собой усилие, чтобы стряхнуть с себя обуревавшие его беспорядочные мысли. Что там Дэвид такое говорит?
– …по сути, я задаюсь вопросом, зачем этот ваш принц сюда едет? Чтобы освободить вас?
– Как?
– Вы меня не слушаете, Луиш? Я спрашиваю: что он здесь будет делать?
– Ну, а почему бы ему не приехать? – Луиш-Бернарду снова был сосредоточен. – Принц Уэльский разве не может поехать в Индию или в другие британские колонии?
– Индия – не Сан-Томе́…
– Каждый посещает свои владения. Он едет на Сан-Томе́, однако кроме этого, он также посетит Анголу, Мозамбик, Кабо-Верде.
– Ангола и Мозамбик – это понятно. Но зачем ему Сан-Томе́, этот не имеющий никакого значения островок?
– Дэвид, вы становитесь снобом. В вашу Британскую империю входят сотни, а то и тысячи островов и островков. В нашу – нет. Поэтому-то мы и придаем таким маленьким островам столь большое значение. Даже назначаем на них губернаторов!
Дэвид засмеялся, но не сдался:
– Ну ладно, Луиш, вы прекрасно понимаете, что я хочу сказать: у этого визита в бо́льшей степени скрытые мотивы и наверняка министр уже проинструктировал вас относительно политических причин этой поездки.
Луиш-Бернарду замолчал. Он углядел едва заметную перемену в поведении друга. При этом ему казалось (или он сам хотел, чтобы казалось), что с Энн это никак не связано. Было что-то другое, что подразумевалось и что – дружба тут ни при чем – возвращало каждого к своей собственной роли: Дэвид теперь был официальным представителем иностранной державы, оспаривавшей политику правительства, которое он, Луиш-Бернарду, представлял.
– Так вы молчите?
– А что вы хотите, чтобы я вам сказал? Вполне очевидно, и это началось не сегодня, что министр состоит со мной в переписке, как с любым губернатором, и транслирует мне свои политические директивы, на которые я отвечаю так, как считаю нужным.
– Да, я понимаю. Не беспокойтесь, я не буду вас просить выдать мне государственную тайну. Но я хотел бы знать, что вы ждете от меня в этой вашей постановке?
– Что значит «постановке»?
– Ну, дорогой мой, мы ведь с вами друзья. Не нужно притворяться, что мы не видим то, что лежит на поверхности. – Дэвид сделал паузу, посмотрел Луишу-Бернарду прямо в глаза и продолжил в том же расслабленном тоне:
– Иногда друзья предпочитают притвориться, что не видят того, что не должно быть видно, чего бы им это ни стоило. Во имя дружбы и во имя других более трудно объяснимых вещей. Тем временем те, кто наблюдает за этим со стороны, понимают, что мы всего лишь притворяемся, что не видим.
И вот теперь да, Луиш-Бернарду просто застыл на месте. Сердце его выпрыгивало из груди. «Надо кончать с этим, надо спросить его напрямую, что он хочет этим сказать. Заставить его сказать. И быть готовым к последствиям», – думал он. Однако вслух он произнес всего лишь:
– Не знаю, о какой постановке вы говорите…
– Слушайте, ну вот это сумасшествие с подготовкой к визиту принца, которым охвачен весь остров, и инициатором которого, как все говорят, были вы, – оно-то для чего? Не иначе как все это предназначено для того, чтобы выкупать Его Высочество во всенародной славе и подданнической преданности, с вытекающими отсюда политическими последствиями, так сказать, для внутреннего и внешнего употребления. Или я ошибаюсь?
«Кажется, ложная тревога. Или же Дэвид решил пока отложить появившуюся возможность в сторону?» – Луиш-Бернарду глубоко вздохнул:
– А, собственно, что в этом плохого? Разве другие правительства не так поступают? Для чего же тогда служат государственные визиты, здесь да и во всем мире?
– Согласен. Но я спрашиваю, я-то хотел бы знать, какова моя роль в этой постановке, в этой грандиозной демонстрации суверенитета, сценой для которой становится Сан-Томе́?
